Я спустилась вниз и проглотила пару таблеток ибупрофена24. Схватила чашку кофе и сгорбилась около нее за столом, пока папа напротив меня читал книгу.
Я услышала звук захлопывающейся входной двери. Вошла мама, помахивая газетой.
— Она здесь! — прощебетала она.
Я застонала и пробормотала:
― Что и где?
Мама развернула газету передо мной, говоря:
― Сибил Хаттон, президент родительского комитета, попросила какого-то знакомого из «Трибьюн»25, и они написали историю про нас. И гляньте-ка — первая полоса!
Но это была не просто первая полоса, это был заголовок: «Женщина из пригорода опротестовывает учебные браки: школьный комитет и 300 человек полностью согласны». И это была не маленькая городская газетёнка. Не скучная и неинтересная «Ежедневная Бухгалтерия». Это была «Трибьюн»! Чикагская газета. И на первой странице лицо моей мамы вместе со статьей в две колонки, в которой описывались ее усилия, направленные на отмену курса.
Такое развитие событий было либо потрясающим, поскольку, возможно, ей удастся добиться успеха, либо ужасным, потому что, давайте посмотрим правде в глаза: моя мама на первой странице «Трибьюн». Будет о чем почесать языками.
— Ты заполучила три сотни подписей к своей петиции? — спросила я.
— И там даже не так уж много старшеклассников. — Мама смяла газету в руках. — Я нацелилась не только на родителей старшеклассников, я нацелена на всех родителей в школе. Сначала петиция. Затем кампания по написанию писем, которая пользовалась огромным успехом до сих пор. Теперь это. — Она снова посмотрела на статью, затем перевела взгляд на папу. — Что ты думаешь, Итан?
Папа закрыл книгу и бегло прочитал статью. На его лице появилась бестолковая, глупая улыбка, как у дамы, которую впервые за долгое время пригласили потанцевать. Он наклонился и поцеловал маму.
— Элизабет Кэди Стэнтон26 была бы горда.
Мамины глаза расширились. Затем она подскочила.
— О! Какая прекрасная идея! — Она снова поцеловала папу в губы и сказала: — Спасибо, детка. Нужно позвонить Сибил. Я пойду наверх.
Слава Богу, она ушла. Если бы мне пришлось еще немного посмотреть, как они облизывают друг другу лицо, я бы получила серьезное повреждение головного мозга.
Как бы плохо ни было тусоваться с моими родителями, я бы предпочла это походу в школу в понедельник. Добравшись туда, я опустила голову и стала избегать, насколько это возможно, контактов с людьми. В классе царил бардак. Я села в заднем углу, стараясь держаться как можно дальше от Марси и Тодда. У меня было одно занятие с Джонни — интегральное и дифференциальное исчисление. Было достаточно легко игнорировать его. Конечно, я ушла из чирлидинга. Аманда достаточно ясно высказалась относительно моего присутствия в команде. И, я полагаю, прошло уже достаточно времени, чтобы выполнить задание по брачному обучению.
Каждый день я просто приезжала в школу и уезжала домой. На своем чертовом велосипеде. В ледяной ноябрьский дождь.
Затем наступил четверг, а вместе с ним интегральное и дифференциальное исчисление. Обычно я считаю математику увлекательной. Мне нравится ее универсальный характер. То, как математика превосходит язык, политику и религию. То, что математические законы безусловны. Я в восторге от того, как должны мыслить математики. Как они открывают свой разум возможностям среди всех этих жестких законов и спрашивают: а что если? И вдруг перед ними, как лабиринт, разворачивается совершенно новая система. И они прокладывают свой путь прямо к некой совершенно новой истине, лежащей в центре лабиринта. Это как магия.
Но в четверг я не могла сосредоточиться. Поэтому, пока учитель объяснял функции, я машинально рисовала на обложке своего блокнота. Я как раз размещала ряд объемных сисек на скверном рисунке мистера Тамбора, как вдруг почувствовала, как что-то скользнуло под моей рукой. Это была записка, сложенная треугольником, с моим именем, написанным на одной из сторон. Я огляделась, чтобы понять, кто ее отправил, но никто не признался, так что я развернула ее.
«Дорогая Фиона,
Я действительно сожалею о том, что случилось на предматчевом выступлении. Забудь все, что я сказал тебе. Я не это имел в виду. Притворись, что я никогда такого не говорил. И что бы ни происходило у тебя с Марси, надеюсь, вы все уладите.
Джонни Мерсер.»
Ну, кроме того, что это была первая полученная мной записка с седьмого класса, я была просто шокирована. Он не то имел в виду? То есть, другими словами, он думал, что я — бесчувственный сноб? Или, погодите-ка, — он хотел, чтобы я забыла, как он сказал, что я ему нравлюсь... очень? Я надеялась, что записка означала именно последнее. Это было предпочтительнее, не правда ли? Я не хотела нравиться ему. Но я также не хотела, чтобы он думал обо мне, как о бесчувственном снобе. С другой стороны, в записке говорилось забыть все, что он сказал, так что, возможно, имелось в виду и то, и другое.