Архимагистр и Стимспрингс пожали друг другу руки прямо у носа Клода. Только госпожа Стимспрингс стояла над этим рукопожатием с лицом, крайне искажённым от отвращения. Затем они направились осмотреть тело умершего. Госпожа Стимспрингс настаивала, чтобы магистр Бонифаций не смел идти с ними, но её муж снова осёк её на полуслове.
Они пришли в лечебное крыло, от которого сегодня веяло липким холодом. У дверей стояло двое стражников, из-за угла выглядывали ученики, у которых отменили занятия. Архимагистр, Клод и господа Стимспрингс вошли внутрь. Одна кровать у самой стены была огорожена ширмой. За ней виднелись неясные тени лекарей и одна согнувшаяся фигура будто бы с верёвкой в руках. Когда Клод подошёл ближе, он понял, что это был могильщик, измерявший тело.
Клод Бонифаций не мог и подумать, что ему придётся когда-нибудь увидеть своего ученика в таком виде. На теле набухли синяки и всё оно казалось будто бы плоским. Руки были неестественно выгнуты, пальцы скрюченно соприкасались друг с другом. Лицо Мартира было в крови, челюсть смотрела вбок, нос сломан. Глаза были полуоткрыты, как у куклы, и закатились вверх. И всё же Клод видел в них какой-то животный страх, будто в последний момент мальчишка передумал делать то, на что уже решился.
Клод посмотрел в эти глаза, представил себе, как этот новиций встаёт на подоконник, открывает окно и… Клод опустился на стул: ноги вдруг потеряли всякую прочность. Он слышал тихие всхлипы госпожи Стимспрингс, согнувшейся над сыном в скорбной, но всё ещё прекрасной позе. Бонифаций поднял глаза на женщину, которую ему теперь стало жалко, но был пойман взглядом её мужа. То был всё тот же холодный взгляд, но теперь внутри уже не бился яростный, жаждущий мести зверь. Клод невольно содрогнулся под этим взглядом: отец так легко расстался со скорбью по погибшему первенцу, лишь бы не нарушать тщательно выстроенный образ аристократа без недостатков. Могильщик, глубоко поклонившись высокопочтенному господину, болезненным шёпотом спросил что-то о захоронении, и тут Архимагистр жестом приказал профессору Бонифацию покинуть комнату.
Клод был очень глубоко ранен тем разговором, особенно словами Архимагистра Нованта. Он так и не смог простить своего покровителя за эти слова, хоть в глубине души и понимал, какую на самом деле услугу оказал ему Архимагистр. Но от этого понимания было лишь тяжелее.
На следующий день Клода снова вызвали в одинокий кабинет на вершине башни. Архимагистр был хмур и серьёзен.
– Итак, Клод, ты этого не хотел, но этот разговор должен состояться, – он говорил это, будто обращаясь к себе. – Для начала о твоей новой должности. Она всё ещё будет связана с историей. Ты будешь преподавать историю искусств.
– Искусств? Господин, ведь этот предмет…
– Сейчас я хочу, чтобы ты только слушал, – грозно прервал профессора Архимагистр. Никогда прежде он не говорил таким тоном не только с Клодом, но и вообще с кем-либо из Академии и, наверное, за её пределами тоже. – Ты будешь преподавать историю искусств, возражений не принимается. Неужели ты… – он взглянул на Клода и замолчал, отойдя к окну. – Я надеюсь, то, что произошло, заставило тебя задуматься о чём-то. Твои методы обучения уникальны. Но не надо путать преподавательский долг с простой человеческой чёрствостью. Мы всегда должны думать о наших учениках, потому что прежде всего мы готовим их к выходу во взрослую жизнь. Если мы не будем внимательны, случится то, что случилось с Мартиром Стимспринсом. И таких жертв будет гораздо, гораздо больше. Ну что, ты хочешь что-то сказать? Про его душевную слабость? Клод, но он… сделал это именно после твоего экзамена. И не делай вид, будто не понимаешь, о чём я говорю.
Магистр Бонифаций, до этого действительно желавший заступиться за себя, теперь застыл на месте, выставив в стороны руки. Только его глаза бегали по комнате, переполняемые вопросом. Ещё вчера Архимагистр был на его стороне. Защищал или по крайней мере не обвинял ни в чём. Что же изменилось с тех пор?