Выйдя из кабинета Архимагистра, Клод Бонифаций понял, что. На скамье, ожидая приёма, сидел магистр Тамборин. Он преподавал словесность и, хотя не претендовал на звание лучшего, был глубоко почитаем студентами и уважаем другими магистрами. С Клодом же их отношения были, мягко сказать, натянутыми. Они редко пересекались в стенах Академии, однако утомительно долгие устные экзамены Бонифация часто срывали уроки Тамборина. Встретившись с Клодом взглядом, молодой профессор кивнул в знак приветствия.
– Магистр, добрый день. Скажите, не мог бы я получить от Вас Ваши учебные заметки, если позволите? – на немой вопрос Клода Тамборин ответил, – Архимагистр поставил меня преподавать общую историю и историю древних.
Разумеется. Лекции магистра Тамборина славились своей историчностью – так уж вышло, что их с Клодом предметы вообще были во многом похожи, – а его далеко не преклонный возраст давал ему фору перед более пожилыми профессорами.
– … и потому я считаю нужным изучить предложенную Вами программу, чтобы не сбивать с толку учеников, – Клоду показалось, что Тамборин как-то злорадно улыбнулся. – Только не позвольте себе оскорбиться, но ничего этого не случилось бы, будь Вы, ну… Я хочу лишь сказать, я всегда отношусь к учащимся с уважением, и они сами выполняют все порученные им задания, даже те, кто не особо заинтересован в предмете. Нет нужды прибегать к запугиванию или…
– Я понял, магистр, – прочеканил Клод, уходя дальше по коридору. «Записи мои ты получишь только после моей смерти», – закончил он про себя.
II
В одном Архимагистр Новант был прав: с тех пор Клод Бонифаций страдал всё больше. От своего безвыходного положения, от косых взглядов, от чувства, что он не должен здесь находиться и от несправедливости судьбы. Порой казалось, это слишком много, чтобы правда всё это чувствовать. И как ни силился Клод забыть то утро, в голове при первом же упоминании всплывали и отблески раннего солнца в кабинете Архимагистра, и каждая складка на его печальном лице, и тот неестественный и тем пугающий взгляд господина Стимспрингса, и, конечно, картина окровавленного тела его сына.
Прошло пятнадцать лет. Клод надеялся, что ему больше не придётся иметь дело с фамилией Стимспрингс. Начинался новый учебный год, Клод готовился записывать в журналы адептов фамилии новеньких из знатных семей, удосужившихся отправить своё чадо на учёбу подальше от дома. Каждый год процесс приёма этих новых учеников был болезненным не только из-за утомляющей бумажной волокиты. Старые ученики, сплотившиеся за пять лет обучения новициями, всегда отвергали приезжих, предоставляя их самим себе и порождая обстановку напряжённости в учебных комнатах.
Вот и в этот раз, когда Клод шёл по коридору и уже слышал громкие разговоры новообращённых адептов, он знал, что говорят в основном старожилы Академии. Когда он вошёл, привычно хлопнув дверью, он заметил картину не необычную, но всё же отталкивающую. Адепт, чьего лица Клод не помнил, сидел на столе, а ноги прямо в сапогах держал на стуле. Около него стоял странного вида ученик, казалось, слишком старый, чтобы быть адептом. Именно от сидящего на столе адепта и исходил весь шум: он рассказывал какие-то полупохабные анекдоты, и все смеялись. Однако, когда магистр Бонифаций вошёл в аудиторию, ученики, особенно знавшие о нервозности профессора не понаслышке, разбежались по своим местам. И только наглый адепт и его странный товарищ не пошевельнулись. Слишком старый адепт смотрел на Клода в упор, и тот решил, что имеет дело с нездоровым человеком. Юноша же, не спуская косой улыбки с лица, обернулся через плечо и осмотрел своего профессора с ног до головы, после чего демонстративно отряхнул грязь с сапог прямо на стул. Клод подошёл к нему вплотную.
– Вы считаете подобное поведение приемлемым для воспитанного члена общества?
– Да, считаю, – ни секунды не колеблясь, ответил юноша. – Я хотя бы являюсь членом этого общества. А Вы преподаёте историю искусств, которая никому во всём чёртовом Ордене не сдалась. Да ещё и делаете это в такой… протёртой во всех местах и дурно пахнущей мантии. И с лицом, как будто вас в мел окунули.
Мальчишка залился скрипучем смехом, но никто не спешил его поддержать. Клод начал багроветь даже сквозь слой пудры, но стоило ему сделать лишь рывок в сторону наглого адепта, как его немного старый друг встал между ними, не отрывая своего затупевшего взгляда от магистра.