Стоячий ворот наглухо застегнутого мундира неприятно впивался в горло. Парадный наряд плотно обтягивал привыкшее к свободной и удобной одежде тело. Даже перчатки были странными: слишком скользкие, пахнущие цитрусом и мятой. Я сама себе казалась нелепой, как тощая ворона со свалки, заявившаяся в идеально выстроенный клин журавлей.
А еще я знала – сейчас мне нужно находиться в другом месте. Это ощущение лежало холодной льдинкой на сердце. С каждым вздохом она впивалась в спешно сжимающуюся мышцу, проникая все глубже и глубже.
Что-то произойдет. Очень плохое и страшное, то, после чего жизнь перевернется с ног на голову.
Я подняла взгляд от начищенного до блеска пола, вглядываясь в потолок, расписанный дивными фресками: дикими колючими розами, прекрасными птицами, тугими плетями вина, нежными бутонами горечавки. Мои глаза защипало, словно перед плачем, и я вскинула подбородок еще выше. Ворот мундира стиснул шею почти невыносимо, и дышать стало еще труднее.
Что это за чувство? Горе, отчаяние? Что за дурное предчувствие, странное и страшное ощущение грядущей потери?
Птицей голове забилось единственное слово: «Мама». Раз за разом, по кругу, снова и снова ударяясь в стенки черепа изнутри. Меня не должно быть здесь – в этом месте пропитанном ложью и лестью, в месте, где меня ненавидят, где я сама себе кажусь уродом в цирке. Зачем мне это все, если я не могу делать то, что мне хочется и быть рядом с той, кого я люблю?
Зачем я к этому стремилась?
Мой взгляд скользнул по разряженной и надушенной толпе лизоблюдов, безошибочно выделяя высокую пожилую женщину в черном платье, сохранившую остатки былой красоты. Она, одна из немногих здесь, имеющих право сидеть, высокомерно взирала на копошащихся внизу аристократов с возвышения. Ее темные глаза, похожие на паучьи склеры, столь редко скрывались за занавесью тонких, раскрашенных темным багрянцем косметических красок, век, что казалось, что она вовсе не моргает, как невероятно реалистично выполненная кукла, облаченная в траурный наряд.
От одного ее вида к моему стиснутому жесткой тканью горлу подкатил комок тошноты.
Только как теперь выбраться отсюда, из этой паутины интриг, дурных законов и чужого презрения? Как освободиться?
Льдинка в груди беспокойно зазвенела. Я прикоснулась к груди, скользнув пальцами по золоченым пуговицам. Сердце застучало быстро-быстро, и комочек льда разбился, впиваясь в мышцы, разрывая плоть крошечными осколками. И только теперь меня настигло осознание столь страшное, что не осталось сил самостоятельно держаться на ногах.
Я едва не рухнула на пол, судорожно цепляясь за рамку одного из зеркал, украшающего стены. Металлический узор болезненно впился мне в ладонь. Но теперь на все было плевать.
Все равно.
С силой рванув ворот мундира, я судорожно вдохнула воздух, в котором разнообразные ароматы притираний и духов смешались до невыносимой вони. По полу со звоном рассыпались пуговицы. В отражении зеркала я встретила обезумевший от горя взгляд зеленых, как драгоценные камни, глаз и увидела, как серебристый иней седины охватывает голову с висков, превращая черные волосы в невнятную серую смесь – как соль с перцем.
Только сейчас ко мне пришло осознание того, что все чувства и мысли, которые я сейчас испытываю – не мои, а тело действует самостоятельно, не спрашивая мой разум. Любые мои попытки взять ситуацию под контроль неизбежно проваливались, рождая бесконтрольную панику. В мыслях замелькали смутно знакомые мне имена и воспоминания.
Попытавшись, отстранится от собственных эмоций, я судорожно перебирала чужие имена, неосознанно надеясь на помощь. Незнакомец в зеркале пытался вдохнуть в легкие, отказавшиеся работать, хоть каплю воздуха, до боли цепляясь пальцами в волосы.
Ланс? Чужое имя вызвало внутри волну смутных, несвязных воспоминаний: золотые искорки в глазах, бледное окровавленное лицо, заливистый, искренний смех. Пальцы царапнули поверхность зеркала, а потом резко сжались в кулак, разбивая его на звенящие осколки.
- Снова ты? – прозвучал тихий голос за спиной, прежде чем мой мир заслонило блестящими осколками. На грани слышимости я прошептала: