Мало по малу затихало веселье крылатых дев. Они уходили одна за другой, выжимая на берегу длинные локоны, облачаясь в платья и возвращая крылья на место. Феечки продолжали клекотать, общаясь между собой – эти крошечные человечки вели ночной образ жизни.
Искра же, не желая угомониться, сделала заплыв к корню жизни и забралась на покрытый мягким мхом камень, опустив босые ступни в теплую воду. В ней отражались луна, звезды, мягкий зеленый свет. Я осталась в воде, прикасаясь ладонями к серебристо-серому мху. Казалось, что внутри корня бьется сердце, мерно отчитывая течение пульса. Вилья, невыносимо прекрасная в ночном свете, которую даже без крыльев сложно было сейчас спутать с человеком, зарылась тонкими пальцами в мох.
Фея слетела с моей головы и зависла напротив моего лица, внимательно меня разглядывая. Потом уцепилась пальчиками за мой нос и не больно, но с усилием потянула. Искра захохотала, опрокинувшись спиной на камень. В зеленых глазах нерпенты блеснул огонек задумчивости и она, оставив заведомо проигрышную борьбу, вобрала в легкие воздуха, смешно раздув щеки, и дохнула в мое лицо облаком изумрудной пыльцы, после юркая в небо от справедливого возмездия. Ее смешливый клекот отдался гулким звоном в ушах. Мир вокруг закружился, и я чуть не ухнула под воду – Искра вовремя ухватила меня за плечи, не дав наглотаться воды. Перед глазами все плыло, звенело, стало так весело, что захотелось танцевать – и это веселье не имело ничего общего с прежней радостью, что вызывала песня феи.
- Ничего, ничего, - захихикала вилья. – Вот же озорница, наградила, так наградила! Как ты, деточка?
- Что со мной? – симптомы были похожи на опьянение. Окружающее пространство хоть и приобрело относительную устойчивость, но было смазанным, будто у меня резко испортилось зрение.
- Пыльца нефритовой феи, - не переставала хохотать надо мной Искра. – Вот уж свезло – редкая вилья удостоится такой чести. Несколько часов радости и спокойное утро – никакой человеческий алкоголь с нею не сравнится. Поплыли обратно на берег, нельзя сидеть на одном месте, если уже нерпента так тебя облагодетельствовала.
Она, помогая мне удерживаться на воде, двинулась к берегу озера. Мир казался мне цветным, прекрасным до одури – до этого подобное мне показывал Бриз в своих снах. Разноцветные звезды подмигивали с небосвода, луна казалась такой близкой, что протяни руку и можно ее коснуться, но, конечно же, мои руки зачерпнули воздух. Всюду, куда ни посмотри, танцевали золотые и зеленые искры, скручиваясь в спирали.
- Красиво, - заворожено сказала я, вглядываясь в небо, идя по мелководью. Искра подняла с земли крылья. Я провела ладонью по мягким перьям – несмотря на то, что они пролежали на берегу столь долго, они до сих пор были горячими, живыми. Вилья привычным жестом приставила к пульсирующей полосе на лопатке сначала одно крыло, затем другое и они мгновенно срослись с плотью. Я, не глядя, одевалась, не отрывая взгляда от завораживающего зрелища. Белоснежное платье заняло свое место, скрывая под летящей тканью кожу белее, чем снег. Мне чудилось, что за длинным подолом тянется полоса белого тумана, вьющегося кучевым облаком. Искра, смяв ткань в ладонях, редко тряхнула, и белые полупрозрачные куски упали на землю, истаивая. Поймав мой горящий от любопытства взгляд, женщина подмигнула и приложила палец к губам.
- Видишь, да? Леда сама ткала ткань для моего платья – ее кудель из весенних облаков и речного тумана самая лучшая. Хочешь, я сошью тебе платье? – она позволила потрогать прохладный широкий рукав. Я с любопытством пропустила ткань сквозь пальцы. Она была тонка, как паутинка.
- Хочу, - мне совсем не хотелось отказываться от такого предложения. Впрочем, будь я в ясном сознании, то лишний раз подумала бы, чем принимать ее предложение.
- Тогда ты теперь тоже мне сестра, - засмеялась Искра и заставила меня прокружиться с нею, вцепившись в мои ладони. Я даже не подумала надеть сапоги, так и, оставив их на берегу, хоть и прекрасно помнила, что днем приходилось ступать по колкой от палых веточек боярышника земле очень осторожно. Сейчас я не думала об этом, позволяя вилье вести меня за собой. Дневное беспокойство давно улеглось, а сейчас я чувствовала себя бесстрашной, свободной, полной испытующего любопытства, словно весь мир для меня – зелье в громадном котле или особенно сложный пациент. Но этот интерес не был сосредоточен на чем-то одном, как я привыкла. Он охватывал все, что попадалось на глаза.