Белка ринулась вперед, но инспектора на тропке было не обойти, он схватил ее и, словно вещь, забросил обратно себе за спину. Тревожно глянул на небо — редкие полоски были близко, но ни одна из них на солнце еще не наползла.
— Тут не вся стая, — сказала Белка в инспекторскую спину неожиданно сипло для себя. — Прячутся.
— Хозяин разделил, — ответил инспектор. — Мы тоже разделим роли. Ты прикрывай, я буду бить. Знаешь слова для щита или защитного поля?
— Нет! Но знаю для отделения от тела голов, — буркнула Белка и скакнула в сторону на сугроб. Рубанула ладонью в сторону наибольшей костяной твари, повернутой к ней боком так, что Белка четко видела шейные позвонки, и отработала по цели одним единственным словом: — Декапитация!
Тяжеленный череп, отсеченный правильным термином, словно острейшей секирой, рухнул волку на передние лапы, перевернулся и покатился к свету, на тропу. Выпал из области тени, задымился в солнечных лучах, и, окончательно мертвый, не поддерживаемый силой призыва, стал оплывать и таять, расползаясь на мелкие косточки, из которых был собран — не только лосиные и волчьи, но и мелкие, птичьи, заячьи, любых живых существ, что были стаей выпиты в лесу. Из глазниц и из-под остатков шерсти на месте ушей пошел зеленоватый дым — испарялась колдовство, держащее живую сущность в мертвом теле. Белка перерубила не столько шею волка, сколько цельность скрепляющего кости заклинания,
Туша волка, не живая и не мертвая, дернулась вслед за головой, почти поднялась на лапы, но, разорванная не только с черепом, но и в самом массиве заклятия, покосилась, оступилась, ее повернуло в сторону. Подломились передние лапы, и тело ухнуло вперед и на бок, проломив настовую корку. А инспектор в одно движение сдернул Белку с сугроба обратно себе за спину, потому что остальные волки прекратили лаяться с Жуликом, повернули морды к нападавшим.
В Белке вспыхнула злость. Даже не так. Ярость. Как у древних бойцов из сказок. Учитель, правда, говорил, что они перед боем обжирались мухоморов, потому не видели и не признавали опасность. Но Белке и без мухоморов хватало внутреннего огня. Удержать ее инспектор не смог. Он, в неуклюжем чужом тулупе, в скользящих по обледеневшему снегу сапогах, только вертелся и бормотал то защитное, что знал: «Акцидентная тяжесть! Инерционное движение! Устремление по вертикали вниз! Концепция промежуточной среды!» — и возникал то ветер, то ярче становился солнечный свет, то вдруг гудели и гнулись хлысты июньской ягоды.
Белка не знали, но одного из его терминов и не смогла бы повторить такие слова с нужным эффектом. Зато ее собственные — аутопсия, деструкция тканевых структур, лизис, аутолиз, рецидив — работали убийственно и безупречно. Белка резала, крошила, растворяла, разбирала живодушных на части, части на кости, кости превращала в пыль, остатки шкуры и скрепляющие их хрящи в слякоть и жижу, жижу размазывала по снегу, пропитанный снег иссушала на солнце. Один раз инспектор исхитрился, выловил Белку и снова зашвырнул себе за спину, но он стоял на тропинке, широко расставив ноги, и Белка воспользовалась — пала на четвереньки и все равно выскочила вперед.
Оттого последний самый мелкий волчоныш сумел ускользнуть из-под удара, потому что Белку задержали, и она немного выдохлась. Прогнать его рванулся Жулик, но Бури повис на своем костяном защитнике и не пустил. Волчоныша добил инспектор, впечатав в снег на солнечной стороне и вморозив в сугроб его кости, а потом раскромсал на части топором, особо старательно раздробив череп.
Дело было сделано. Белка огляделась победно. Погром был полный. Дернулась снова идти вперед — инспектор держал ее за капюшон и одернул, словно хозяин злую собаку за ошейник. Потом опомнился и отпустил.
— Ох, ничего себе, — только и сказал он. — Вот это профессор… Вот ученика себе выбрал… — сел в сугроб, зачерпнул из-под проломленной корки сыпучего снега и растер лицо. — Тобой одной можно армию положить. Валькирия…
Белка настороженно обернулась — что за слово «валькирия»? Вроде, не рабочее. И не обидное. Наверное, похвала.
Ухмыльнулась. Подбежала к предателю Бури. Тот давился соплями над мертвым Жуликом, который пошевеливал хвостом — собачья радость, что все обошлось и хозяин рядом. Бури рыдал почти беззвучно. Белка так поняла, что не от пережитой опасности, а от стыда. Подумала, не растворить ли в отместку за предательство против своих, деревенских, Жулика или не отпилить ли тому башку, но пожалела. Пусть уходит в свой лог под песчаный берег и упокоится с миром. Он был домашним псом, куриным вором, который даже после смерти и призыва не идет на человека, а не членом живодушной стаи.