А, может, наказать их всех в деревне? На ночь в избушке остаться? Дверь надежная, изнутри щеколда. Дровница под стеной не пустая, хоть и заметена почти целиком. Если поискать, сухие дрова найдутся. Можно в печи огонь развести, согреться, просушить одежду. А то варежки насквозь промокли, на рукавах зимнего подергайчика, скроенного из остатков чужой шубы, висят и тают сосульки после копания в снегу. А Свитти пусть побесится, на свое темечко злых сплетен и оговоров пособирает.
Может, его даже накажут, если он правду скажет — что сироту обидел, а она после в лес убежала. Хродиха баба строгая, вечером придет спросить работу, а Белки-то нету! Не вернулась из лесу, куда с утра за хворостом пошла. А проверить следы — по следам все ясно станет. Видно, как они вокруг нее топтались, как хворост выбили из вязок, как в снегу ее поваляли. Ровно до тех мест ясно, где под елками снега-то и нет, и гадайте там, куда сирота побежала. Может, сразу волкам в пасть.
Да и избушка колдовская совсем не так проста. Бывало, хотели ее найти деревенские по делу, по ухарству или из озорства, так не было ее. Это Белка на азарте сразу к ней прискакала, чуть не по прямой. Лес-то светлый, хоть и снежный. Валежины выбраны, подлесок сгрызли деревенские козы. Не то, чтобы Белке прям так и повезло, просто сказки, будто колдуна в лесу найти не всем дается, не для нее были сказаны. К идеально круглой поляне, в центре которой стоит почерневший покосившийся домик, Белка выходила не раз и не два в своих поисках грибов или ягод. Не приближалась, обегала поляну по краю. Но трудностей в нахождении не испытывала. Наоборот, словно нарочно ее подводило.
За пузырным окошком светило послеполуденное солнце. Белка еще прошлась по дому, заглянула в шкафчик под окном, пошарила по полочкам. Уверенно, по-хозяйски. Обнаглела, укрепилась в мысли, что ей ничего за это не будет.
Нашла кучу мусора, пыли, трухи, мышиного помета. Нашла в горшке хорошую пшеницу. Нашла продырявленный мышами мешочек с горохом, нашла соль. Береста и огниво лежали в отдушинке у печи.
И Белка взялась за дело. Растопила дымную печь, выгнала в дверь дым, накипятила воды, сварила кашу. Подложила еще дров — чужие, никому не нужные, чего жалеть. Главное, печь не перегреть старую, или не угореть. Но в избушке, хоть поизжитое все, потрепанное возрастом, было налажено. И печь подмазана, и кочерга на месте. А что дыму напустилось — так это Белка сглупу поспешила. Заслонка хитрая оказалась вверху. Согрелась, поела и придремала на прислоненной к боку печи лавке. Устала от забот и переживаний.
Вот навсегда бы здесь остаться, думала Белка, засыпая. А Хродиха пусть слезами умоется, что не ценила. И пусть зыркает на Свитти зло — что он ее работницу, такую распрекрасную и рукодельную, у которой под пальцами все горит, этот злой дурак насмешками и издевательствами в лес изгнал. Жаль, не получится. Просто мечты. Белка — она не колдун, одна в лесу не проживет. Ни для охоты, ни для рыбалки у нее нет ни снасти, ни умения. А в доме нет запасов. Кто знает, как колдун перебивался, что ел и что пил. Может, кору древесную в ступе толок, да лепешки пек. Действительно, путевая избушка тут какая-то. Наверное, постоянно в ней и правда никто подолгу не жил...
Глава 2
* * *
В первый месяц зимы ночь приходит рано. Такое время года — темное. Ночь накрыла избушку плотным колпаком тьмы и тишины. Только из-под корявой заслонки печи едва-едва светили красные угли, и то на саму печь.
Белка протерла глаза. Сначала испугалась, потом вспомнила, где она, что с ней произошло и кто в том виноват. Успокоилась. Ну, что теперь делать. Хродиха пусть позлится, ей полезно. Пусть Свитти испытает чувство вины, если Хрод хорошо научил его различать добро и зло. Потому что лишать Хродиху дармовой работницы — очевидное зло.
Посчитала в уме, на сколько хватит запаса зерен в горшке и гороха, если тот просеять от мышиного дерьма. Дня на три могло бы. На пять, если растянуть. Хродиха кормит не вкуснее, но в деревне можно перехватить на жалости к сироте или за мелкую помощь молока, плошку сметаны или сушеную рыбку, да и грибов Белка себе изрядно в запас насушила — как белка, за то и прозвали.