Белка замотала отчаянно головой: она никого никуда не высылала! Она никого не обманывала! Она вообще не знает, что случилось с Кириаком, она его так и не встретила! Что напридумывал инспектор или что ему в деревне наговорили собиратели сплетен? Белка понятия не имеет! Она живет сама по себе! Она не плохая, она правда хорошая!
Но получилось только визгливое мычание сквозь тряпку, мотание башкой и катание по полу. Так что инспектор слушать все это и смотреть, как Белка извивается, не стал. Сплюнул презрительно прямо в книги, пнул носком сапога какие-то сползшие в сторону дешевенькие переплеты, развернулся и вышел.
Захлопнулась дверь, с легким скрипом лег в паз деревянный засов. Белку даже связанную решили запереть от греха. Словно она опасна, словно она дикий зверь. Раздались звуки удаляющихся шагов и дальнего разговора, в котором на расстоянии и сквозь стены не понять ни слова. До Белки так толком и не дошло, что происходит. Кириак пропал? Кровь на снегу? Допрос деревенских с их корявым пониманием что к чему?..
Белку тоже помутило вдруг вспыхнувшей ненавистью — но не лично к тупому инспектору, поверившему в россказни деревенских баб, будто Белка из беспутной семьи, а от осинки не родятся апельсинки. И не к людям вообще. А так, на жизнь и ситуацию в целом. На собственную беспомощность противостоять всеобщему злому балабольству и чьим-то смертельно опасным проделкам, в которых виноват оказался даже не красавчик Свитти.
Белка зарычала, попробовала жевать мерзкую, пропитанную слюнями тряпку, которой ей перехлестнули рот, чтобы не могла говорить рабочие слова. Забилась на полу, захлебываясь ненавистью к всеобщему человеческому идиотству.
Достигла только того, что кучка книг под ней разъехалась, и она с относительно теплого центра комнаты скатилась к промерзшей стене. Школу вчера, похоже, все-таки топили, чтобы инспектору нормально здесь ночевалось. Но то было вчера, и прогрелась она не везде. Белка покорячилась в путах еще немного, дотумкала, что ничего не может сделать ни руками, ни ногами, ни зубами. Разве что гусеницей немного отползти от стены и закатиться обратно на книги.
Все, что ей доступно — успокоиться и думать. Причем, не вариант даже, что, если наступит время разбора и суда над сотворившимся в деревне Школа злодейством, ей дадут оправдаться, развяжут рот. Очень уж лихо она показала себя на битве с живоволками. Инспектору не дала вставить ни рабочее слово, ни даже возглас удивления — сама раскидала всех и уничтожила. Такой, как она, опасно позволять открыть рот даже на мгновение. А наказание таким — Белка когда-то слышала от Хрода, хоть на собрания по вправлению разбредшихся деревенских умов не посещала — отрезание языка и обрубание пальцев рук, потому что, помимо разговорного, есть еще язык письменный, и некоторые умельцы исхитряются вкладывать словарую силу не в слово, сказанное вслух, а в слово написанное, в зачарованный свиток. Это сложно, но можно.
Тут Белке совсем стало худо. Даже слезы потекли и нос раскис. Но это было нельзя. Как нельзя позволять себе чувство беспомощности, когда ты стоишь над смертельно больным человеком. Нужно собирать себя в кучку и делать все, что можешь. До тех пор, пока тебя не остановит либо жизнь, либо смерть.
Вывернувшись последним, почти невозможным усилием, Белка исхитрилась сесть. День только начинался. В библиотечном чулане было светло — окна в школе стояли стеклянные. Мутноватые, немногим чище и яснее обычных пузырных, к тому же, не помытые с начала учебного года. Но все-таки городские, настоящие. За ними видно то, что за окном, на улице. И Белка, чтобы успокоиться и приобрести равновесие перед грозящей опасностью, стала смотреть сквозь стекло на выходящее на глухой серый забор и старую сливу, перевесившуюся с той стороны на участок школы. И вдруг, как нарочно под Белкин взгляд, через забор из-под сливы сиганула черная тень, нырнула к покрытой осевшим снегом земле, на миг выпав из зоны видимости, стремительно выскочила оттуда и со всего маху ударилась в стекло. Не разбила его, распласталась поломанными черными крыльями. И канула вниз. Тетерев!