Наконец Белке сунули в руку горячую кружку с медовым чаем. Клара сидела на нижнем полке рядом с новорожденной, блаженно улыбалась и представляла себе всю эту будущую жизнь — свою, непонятную, но наверняка теперь более ровную и спокойную, чем вчерашний и сегодняшний день. Боятся теперь нечего, инспектору нос утерт, а перспектива университета не утеряна. И жизнь маленькой девочки — тоже непонятную и неизвестную, наверняка не без трудностей, но твердо отчеркнутую от цепких когтей смерти на ближайшее время. Все у Белки получилось. Впрочем, как и всегда. Она зашибись прекрасный лекарь и хороший человек.
Кружку приняла с благодарностью. От того, что силу Белка сливала через руки, пальцы у нее, несмотря на тепло в бане, заледенели. Потому и уходить не торопилась — грелась. Кружкой согрела ладони, отхлебнула душистый напиток. Слишком переслащен, меда не пожалели. Отхлебнула еще. Посидела, держа во рту. И резко сплюнула последний глоток на пол, осознав знакомую горечь. За избыточным медом прятался настой белой зерновки — сонного цветка, вытяжкой которого поят смертельно больных, чтобы уходили в беспамятном сне. Или, вот, как сейчас, по древнему, давно запрещенному обычаю, приготовили для младенца — если мать умрет, напоить ребеночка до мертвого сна и отправить на похоронный костер вместе с родительницей. Потому что новорожденное дите при мертвой матери, да еще в таких обстоятельствах, когда хоронят и отца, никому не нужно в деревне. Ох, рано Белка хорошо подумала про родственниц Хрода. Опять они намутили какую-то злую белибердень…
Додумать мысль не получилось. Белая зерновка травка сильная, а сопротивляться ей было нечем — все отдала. Попавшая с первым глотком зерновка провернула вокруг потерявшей ориентацию Белки копченые стены, пол, полок, таз с ребенком, расплывшееся недопеченным бледным блином лицо Хродовой внучки и ее рыжеватые сальные волосы, торчащие из-под сдвинутого на затылок платка. И Белка грянулась на пол рядом с Хродихой. Сначала на бок, а потом ее толкнули ногой под полок. Куда-то в темноту, не освещенную ни масляной плошкой, ни мутным маленьким банным оконцем. Последнее, что запомнила — еще тычок ноги той самой внучки под ребра и слова: «Ты украла мою жизнь. Ну, и кто ты такая? Я сильнее. Я не позволю. Верну себе все свое с прибытком, а ты полежи пока…»
Глава 19
* * *
«Полежи, подожди, завтра все устроится. Я не так хотела, но получилось даже лучше. Просто лежи, завтра поймешь…» — таяли в тумане почти ласковые, ровные слова, уводя Белку во тьму. «Сколько волков… было всего?» — слышала Белка свой собственный странный вопрос, который в здравом уме ее бы не интересовал. И ответ: «Тринадцать. Всем вам хватит…»
И темнота.
Наверное, прошло какое-то время, затуманенное сонным настоем. Белка не младенец, но ослабела, и на голодный желудок сон-трава подействовала очень сильно. Она пошевелилась — снова связана. Спеленута рваными тряпками, которые принесли для роженицы и младенца. Рот, конечно, завязан. Еще и голова кружится. Спасибо, не замерзла, хоть в бане и на полу. Хорошо протопили баню, до утра остывать будет.
Белка попыталась сесть. Темнота не полная, всего лишь густой сумрак. Банька у младшего хродова семейства хорошая, новая, недавно построенная. Окошко есть, причем, не пузырное, а с настоящим стеклышком. Крошечное, в пядь по диагонали, отдушинка скорее, чем окошечко. Но кое-что видать. И все равно Белка не заметила Свитти, лежащего рядом. Тоже повязанного по рукам и ногам, правда, с незаткнутым ртом. Сначала натолкнулась на что-то мягкое под боком. Сначала думала — матрас. Большой какой-то очень. Но присмотрелась и поняла: не одна тут. Испугалась, подтянулась ближе — дышит. Слава святым. Потолкала — никакого эффекта. Крепко спит.
А вон и кувшин из-под медового с зерновкой пойла — возле его ноги. Исхитрилась, подползла, ткнула посудину — пустой, покатился. Белка его до дна не допивала. Она всего один глоток успела проглотить и один во рту подержала. Но так, она знала, зерновка тоже действует, причем, быстро. Даже быстрее, чем через желудок. Под языком всасывается. Серьезное средство, выращивать ее нарочно — перед городским законом грех. Тайком в лечу собирают, она даже знает, где растет... Белка-то сообразила, зачем столько меда, в чем подвох, а Свитти откуда знахарские тонкости знать? Нахлебался хуже, чем деревенской самогонки, теперь дрыхнет.
Пнула Свитти еще раз — бесполезно. Если он весь кувшин допил, а доза там была смертная, хоть и рассчитана на ребенка, очнется он нескоро. Молись святым-словесникам, Белка, чтоб вообще проснулся. Хотя, нет. Можно не молиться. Если бы перебрал дозу, дыхание бы уже остановилось. Времени с обеда до вечера прошло часов шесть. Раз дышит, значит, жив будет…