Она вдохнула сквозь тряпку поглубже. Приготовилась
И тут Марашка или Мурашка гаркнула прямо у Белки за спиной, сбив настрой:
— Бури! Где птица с Кощеевой смертью? Птицу тоже тут сожжем! Всё и сразу!
И невнятное блеяние хитреца Бури — дескать птицу он отдал для инспектора как улику, не мог не отдать, у него потребовали.
— Так беги, ищи! Если с птицей заодно не расквитаемся, Кощей еще сто лет будет из деревни кровь пить!
— Да вон он идет! — отвечал воспрянувший Бури, увидевший свое спасение через снегопад. — С него спрашивайте, не с меня!
Сквозь пелену замаячили, приближаясь, две фигуры: Кириак вел под локоть Краклу. И Белка поняла, что есть надежда на спасение. Птица все же полетела за помощью.
Глава 22
* * *
Вернее, не поняла, а понадеялась. Крепко понадеялась, ведь Кириак же молодец и всегда появляется вовремя… Всегда, кроме вот этого раза. Потому что сейчас нужно не идти к бабьему хороводу, а будить и вызволять из дурманного сна свидетеля чужих преступлений — Свита. Или встречать на заснеженной околице инспектора, чтоб тот не блудил по деревне, а сразу бежал бы сюда, со свежими силами.
С почти пустым резервом — как у Кириака сейчас, и как у Белки сейчас, и у Краклы сейчас — с толпой баб, сражающихся со злом так, как они умеют и как это представляют, не следует вступать в противоречие. Даже думать не следует, будто возможно встать им поперек дороги.
Пусть бабы не ходили в школу, не учились умным словам, а некоторые не могут даже читать и писать. Но они сильны верой в правильность совершаемого действа, воодушевлением, единством и знанием древних сказок. Настолько сильны, что разбить сплетенную ими цепочку событий можно только шваркнув какой-нибудь боевой дрянью, развоплощающей мечты и сказки вместе с кишками и кровью. Ударить проклятьем, вроде того, что размазало живоволков по сугробам в зарослях коринки. А на это нужны силы. И опыт нужен — такой, чтоб не поубивать всех баб к чертям собачьим, а разуверить в истинности деревенских сказок и сплетен. Чтобы хлоп, и прозрение. И чужое вранье вместе с суевериями вывернуты наизнанку, всем видимы и очевидно глупы.
Но дело шло передом назад и мехом внутрь. Усугублялось, путалось, свивалось в жгут из мутной, необразованной воли и древних страшных традиций. Сейчас, чего гляди, и помощника инспектора разоблачат в помощи Кощею, да и старую Краклу отправят в ту же кучу. Как бы и не на погребальный костер, чтобы дрова три раза не жечь…
«Ночь темна перед рассветом», — говорила Белке когда-то старая знахарка.
Замотать головой и замычать так, чтоб Кириак услышал и не вздумал приближаться, у Белки получилось, но невнятно. Посыл своей цели не достиг.
«Зря сюда идете, зря, зря…» — звенело у Белки в голове.
Кириак смело вышел вперед. Оглядел готовящееся действо. На лице его было изумление — настоящее или наигранное, непонятно.
— А что здесь происходит? — громко спросил он.
— У него! У него моя птица! — радостно заорал Бури.
— Так это была твоя птица? — нехорошим тоном и все так же громко произнес Кириак. — Не колдунов и лесных кощеев, а твоя? Ты потому ее по школьному саду хвостом вперед пускать пытался?
— Нет, нет, — сразу замотал головой предатель. — Не моя, я держал ее временно! Как доказательство свершенного зла!
«Не подходи сюда, держись на расстоянии!» — мычала сквозь тряпку Белка.
Кириак посмотрел в ее сторону, начальственно откинув голову. Он копировал манеру инспектора Вернера — смотреть на всех поверх носа. Но для внушительности инспектора ему не хватало ни роста, ни веса, ни объемности пуза.
— А эту чего корчит? — спросил Кириак, кивнув на Белку. — Чего она там бьется?
— Кощею помогала кровь из деревни пить, — грубым голосом отвечала одна из мамок-двойняшек Петры. Она стояла у погребального сруба, опершись на широкую лопату, которой отгребают снег. — Ты сам-то зачем сюда явился, городской чистописатель? Тут деревенские дела, городским вмешиваться не след!
— А я не вмешиваюсь, — нагло заявил Кириак. — Обо всем, что будет здесь происходить, я должен составить протокол. Такие мои обязанности и такое поручение от властей.
— Протокол-шматокол, власти-хермасти… — проговорила вторая двойняшка. Кажется, первая была Мурашка, а сейчас говорила Марашка. — Иди-ка ты лесом, парень! Иди и не мешай нам. Не твоя тут правда и не городская.