— Что это была моя птица, не надо в протокол заносить! — вылез внезапно между взрослыми Бури, которому слово «протокол», в отличие от деревенских баб, оказалось известно. — Она не моя. Она кощеева. Я просто с ней играл!
— Птицу давай! — обе дочери Хрода дружно сделали в сторону Кириака шаг и протянули руки.
— Не могу! — строго объявил Кириак, хотя Белке показалось, что тут его голос дрогнул. — Это улика свершенного против общины преступления.
— Ты нам зубы не заговаривай…
Бабы загомонили и маленькими быстрыми шажками стали приближаться к Кириаку, охватывая его сначала в полукольцо, а потом и в замкнутый круг. За спинами баб Белка видела физиономию Петры, которая с недоброй ухмылкой выглядывала то из-за одного плеча, то из-за другого.
— Но-но-но! — Кириак вскинул руку, отпустив локоть Краклы. — Я лицо официальное, подчиняюсь распоряжениям начальства! Меня оставили здесь наблюдателем.
— Тогда иди, наблюдай, наблюдатель, — проговорил кто-то из круга. — Вон туда, к ней, к преступнице нашей. Наблюдай нашу правду и чужую неправду, но сам стой, не дрыгайся. А то донаблюдаешься. Наши дела это наши дела. Мы в ваши городские не лезем, и вы в наши не вмешивайтесь!
Кириака стали теснить в сторону Белки, и в кутерьме среди метели Кракла отделилась от него и смешалась с толпой.
Закружились по снегу фигуры в темных платках. Зашуршали веники по засыпанному снегом срубу, затрещал ломаемый хворост, забубнили деловые голоса.
Кириаку только того и надо было — подобраться к Белке поближе.
— Жди, он приедет, — проговорил, почти не разжимая губ, Кириак и перехватил незаданный вопрос: — Птица улетела быстро. Мы, как можем, тянем время. Но что здесь затевается, я не пойму…
Белка, с трудом нашедшая устойчивое положение, в котором могла не каменеть от напряжения, потеряла равновесие, зашаталась и громко, почти истерически промычала сквозь тряпку ответ: «Похороны Хрода, что непонятного!»
— Тебя зачем связали? — продолжил Кириак, ловя ее под плечо и не давая завалиться вбок и повиснуть на веревке.
«Тебе не сюда надо было идти, а мужиков поднимать по деревне!..»
— Извини, я тебя не понимаю, — покачал головой Кириак. — Дай я тебе веревки ослаблю, что ли…
— Эй! — прервала его поползновение помочь следившая за Белкой Петра. — А ну, не смей! Не трогай!
И рядом с ней мгновенно возникли Марашка и Мурашка, одинаковые ее матери. Одна угрожающе приподняла лопату.
— Зачем она так привязана? — задал вопрос писарь.
— Не твое городское дело. Отойди к дубу! — широкая лопата, похожая на ту, которой в печь сажают хлеб, краем ткнула его в плечо.
Кириак попятился.
Ой, дурак, думала Белка. Зачем вообще пришел? Чего ждет? По краткому прикосновению Кириака к ее заледеневшей руке Белка поняла одно — помощник инспектора такой же на девять десятых пустой, как она. Потратился на тетерева, словом помочь не может. Сбежал бы уже. Авось, не погонятся за ним в такой снежной круговерти…
А сруб тем временем был подготовлен. И, хоть снегопад не унимался, Марашка или Мурашка обмели тело покойника, а остальные перетряхнули вязанки с хворостом и солому от налипшего снега. Похоронам пора было начинаться, а никакие благоприятные для Белки события так и не торопились случиться. Ожидание удачи — что вернется инспектор, проспятся мужики, очнется от сонного забытья Свит, или от неправды, выдаваемой за правду, и вовсе подломится общинный дуб — было для Белки тягостно, как любое тупое бездействие на границе опасности. Не привыкла она в жизни стоять, смотреть и не шевелиться. Верить в лучшее тоже не привыкла. А эта ситуация не нравилась ей до обморока.
Мачеха Бури подняла ухватом чугун с угольями и перевернула в солому. Та занялась, заплясали языки огня. Загорелись дружно опущенные в огонь факелы. Бабы затопали ногами, закланялись огню, закивали друг другу — молча и от этого как-то страшно. Никто не голосил погребальных песен и причетов, словно уговорилисьб об этом заранее. Четверо с факелами разошлись по четырем углам, чтобы запалить сруб. И тут кое-что все-таки произошло. С ближайших лесных деревьев взлетело с карканьем воронье, от порыва ветра зашумел общинный дуб. В погребальную баньку ударил снежный заряд, разметал шипящую подмокшую солому и загасил огонь. Кто-то из баб посмотрел на небо, кто-то в лес, а кто-то на Белку с Кириаком. Посмотрели и бросились собирать и укладывать назад разбросанное порывом ветра.
Петра помогать им не стала. С факелом в руке подбежала к Белке, прищурилась, втянула носом воздух, словно силу, вложенную в слово, можно учуять. Но у Белки рот завязан, Кириак хмурится молча.