Во сне или в сказке, думалось Белке. Словно не по-настоящему. А ты бежишь, бежишь, но с места почти не движешься, увязла…
Кощей, в отличие от деревенских, никуда не спешил. Напитывался силой, выпитой из Бури, перегонял ее в мороз. Страшнейшее существо такой мертвец. В отличие от живодушных зверей, он по-человечески разумен, способен строить и воплощать планы, способен даже использовать людей в своих целях. Но сначала ему нужно как следует поесть, иначе он полностью не воплотится в явь. И не торопится он потому, что знает — свое возьмет, что задумал, сделает. Не сразу, так попозже. Для него сейчас нет ни времени, ни жалости, ни страха. Только голод и стужа.
Каждый следующий шаг в сторону деревни давался Белке все с большим трудом. Она отставала, отставала, и, наконец, отстала окончательно. Точно так же отстала и Петра. Не доходя до оберегов на какой-то десяток шагов, они обе увязли, словно мухи, севшие на мед. Лапки шевелятся, крылышки жужжат, а толку никакого. Зря тянули руки к дочке из-за защитной линии убежавшие вперед Марашка с Мурашкой. Зря махал руками Белке Кириак. Зря прокурорский помощник забрал у солдата палаш и пробовал разрубить поймавшую его преграду.
Инспектор, поставив на ноги бабку Краклу, хотел вернуться за Белкой, сунулся назад, но ударился в невидимую стену лбом, отлетел в толпу, изумленно накрыл ушибленное место ладонью. Людей, зашедших внутрь оберегов наружу уже не выпускало. Даже голосов оттуда не было слышно.
Белка издала вопросительный звук, обращаясь к самой себе, дескать, что за дичь? Но ей ответила Петра. Неожиданно человеческим, спокойным голосом, без преувеличенной обиды и без кривляния перед старшими и власть имеющими.
— Не сможем, — сказала она. — Не пройдем. Эти обереги он сам и ставил. Его работа. Для деревни они теперь что есть, что нету — всех собрал, будет выбирать, кого съест. Сначала нас, мы тут самые сильные, самые ему вкусные… А эти там внутри — его овцы в загородке. Он их потом доест.
«Какая же ты умная, Петра! Как же ты так изумительно устроила. И сама Кощею в пасть, и всю деревню — туда же скормить в ближайшей перспективе. И выхода никакого нет, обереги кругом тоже теперь Кощеевы», — хотелось бы сказать Белке, но она даже мычать не стала. Отвернулась. Противно даже думать о таком.
Прекратила сопротивляться невидимому барьеру, не пускавшему ее в деревню. Не стоило на это тратить силы. Снова осуждающе посмотрела на Петру, покачала головой и сменила направление. Что толку пытаться преодолеть непреодолимое? Нужно вернуться к общинному дубу. Он еще стоит. Покуда в дубе не истратилась заложенная в него поколениями общая сила, это единственная их с Петрой защита.
Двигаться назад тоже оказалось непросто. Но все же не так безнадежно, как в деревню. Пришлось медленно выдирать себя из липкой паутины обернувшихся злом оберегов. Сначала Белка пятилась — даже повернуться было сложно. Вот так влипает в эти обереги нечисть. Проверила на себе, как работает обережное колдовство.
Петра решила поступить иначе.
— Эх, — сказала она. — Жаль, вилка твоя оказалась не настоящая. Была бы она из настоящего серебра, никто бы мое колдовство порушить не смог. Плохо. Не тот сегодня день, чтобы просто на крови призывать. — И обратилась напоследок к Белке: — Ты рот снегом промой, ежели выжить хочешь. Там тряпка была немой травой пропитана. Ну, вдруг бы ты освободилась. Все равно бы ничего сказать не смогла…
Петра отвернулась от Белки, решительно вскинула вверх руки, в одной из которых была зажата злосчастная вилка, и гнусаво заныла речитативом: «Тень в тень, след в след, был мертвый, стал нет… Кость к кости, зуб к зубу, выходите, волки, к дубу…» — повторила песню несколько раз, укусила себя за руку, брызнула кровью на снег.
Белка, пятясь из паутины — с каждой преодоленной пядью идти обратно, в пасть к Кощею, было все проще — вынужденно смотрела, как Петра творит призыв живодушных. И как-то вот не было у Белки сейчас большого зла на Петру. Только досада. На деревенскую жизнь вообще и на совет Петры в частности: что толку после немой травы снегом рот промывать. Онемение само пройдет, да не скоро. Примерно час еще ждать надо. Под немой травой зубы рвут, чтоб было не больно. Продержится ли этот час старый дуб? И сможет ли Белка что-нибудь противопоставить мертвому Хроду, если тот, кроме дурака Бури, мечтавшего перестать всюду и всегда быть вторым, отстающим на два пальца, сожрет еще и силу Петры?