Решилась-таки испытать удачу. Белка понимала, что шансов и правда нет, несмотря на то, что у кромки леса припали к снегу белые от инея живоволки и, вжимаясь в белый, как они сами, ледяной покров, ползут к дубу, скрипя костями.
Вырвать вилку Хрод не мог — не было для этого свободной руки. Он вертел в пальцых голову, перехватывая то за волосы, то за бороду, то снова за уши, но не соображал, что одно ухо нужно бы отпустить, и только тогда можно будет выдернуть заговоренный предмет. Синий лед в глазницах мелькал и закатывался от такого верчения. И, наконец, Хрод с дасады упал навзничь, затрясся, а потом догадался поднять голову выше живота, подтянуть к плечу, обратив лицом к себе, чтобы зубами она смогла вытащить вилку. Заскрипело, затрещало, взвизгнуло. Пропала вилка, проглоченная Кощеем. Тело Хрода село, устроив голову на коленях. Но в плече его теперь зияла черная дыра, а из пасти шел черный дым.
Пока все это длилось, Петра не мешкала. Она очертила вокруг себя круг, три раза топнула одной ногой, три раза другой, сказала рабочее слово — неизвестный Белке «отрицательный рельеф», — и по ту сторону погребального кострища, что была обращена к деревне, под срубом осела и провалилась земля. Некрепкое, бабами справленное строение и так косилось, обещая скоро раскатиться по бревнышку, а сейчас стало разваливаться окончательно. Разъехались бревна на углу, наклонился верхний настил, облаком взвился сбитый движением иней.
Кощей уже изобрел способ, каким цепляться к предметам, коль руки заняты — зубами. Клацая и скребя по дереву челюстями, удерживаясь локтями, он сполз к покосившемуся краю, но умудрился уцепиться за кромку настила и теперь подтягивал себя обратно, дергая руками, суча ногами и извиваясь, словно гигантская короткотелая гусеница из тех коричневых с глазками по всему телу, что летом сидят на крапиве. Завис в нелепом положении — вниз не сползал, но и наверх не взбирался.
Принцип существования Кощея стал Белке понятен — он заключается в том, чтобы не выпускать голову из рук. Чтоб не теряла с телом единства. Так это выглядело со стороны.
— Дай силы, — обернулась к ней Петра. — Мне не хватает. Слей хоть немножко. Помоги.
Но Белка прочитала в ее глазах нечто такое, чему не хотелось доверять. Вот как бы там ни было, а Белка к Петре приближаться не решилась. Хродова кровь. Схлестнулись Кощей с Кощеихой. Ой, хорошо, что Белка не училась в той их школе…
«Своей, — погромче подумала она, — не дам. Дам древу, пусть с тобой поделится, если так уж нужно. А уж помогу — чем смогу».
— Да что твоя сила древу! Капля в озере! Древо и так помирает!
«Моя, может, и ничего, а его собственную освободить попробую».
И Белка, шагнув назад, вложила в глубокую трещину коры серебряную монету, до этого момента ощутимо гревшую среди кощеевой стужи ладонь. Заклятий, призывов, красиво оформленных присловий придумать не сумела, вернее, отказалась от них. Надоели ей эти игры в Хродовы книжицы. Ее учитель учил совсем не так — чем проще, тем лучше, говорил он. Самая точная формулировка всегда краткая, термин должен быть точен и не допускать разночтений. Внутренне сосредоточься и вложись.
Белка просто изо всех сил попросила: «Прими!» Прижалась к дубу лбом, впихнула монету поглубже, придержала покрепче. И едва успела отдернуть пальцы — серебро вдруг разогрелось чуть не до пожара. По древу и вокруг него прошла волна тепла. Зашевелились оттаявшие ветви, проснулись и выглянули зазимовавшие в коре жучки. Белка подошла к упавшему суку и тронула за толстую ветку. Тут тоже древесина была теплой.
Петра заметно перевела дух, ей стало легче. Лизнула кровоточащую руку и сплюнула на стену сруба кровь. Дождались момента, поднялись в полный рост и рванулись вперед живодушные волки. Две шавки прыгнули, вцепились Кощею в ноги, а крупный стал хватать за спину. Кощей взлягнул. На миг явилась холодная волна и спала. Два мелких волка отлетели, покатились кубарем по снежному простору, теряя кости. Крупный удержался, пригнулся и шастнул за сруб, спрятался там от взора страшной головы.