— Ты же чуть не сдох. И я бы остался один. Ты должен был сразу отдать ребенка, ему бы ничего не было.
Губы Финна дрогнули.
— Знаешь, это была бы не худшая смерть, — серьезно сказал он, опустив руку на раненное бедро. — Умереть, защищая кого-то… согласись, лучше, чем быть зарезанным в тюрьме или сторчаться от наркоты в грязном подвале.
— Заткнись, Новый Орлеан, — прорычал я. — Вообще даже не смей о таком думать.
— Да я серьезно. Эта смерть была бы благороднее всей моей жизни, — признался Финн. — Просто знай, что если когда-нибудь придется повторить умереть за тебя или твоего сына, я повторю.
— Треснуть бы тебя, так боюсь, опять помирать будешь, — прошипел я и осторожно лег рядом, сняв очки и потерев воспаленные глаза. — Откуда только?
— Что?
— Откуда в такой ничтожной амебе чести и храбрости больше, чем в Годрике Гриффиндоре?
Финн моргнул.
— Забей, — бросил я.
Опустившись на подушку, Финн, поморщившись от боли, повернулся на бок, оказавшись лицом ко мне.
— Кстати, — замялся я. — Я тебя, по ходу, сделал вампиром…
— Бабушка сказала, что меня спас яд, — кивнул Финн. — Спасибо.
— Подожди благодарить, когда первое время будешь унюхивать запах еды и бежать блевать, вспомнишь еще меня матерными словами.
Мы коротко улыбнулись друг другу и лежали некоторое время молча.
— Я все просрал, Финн, — наконец, признался я, утерев с щеки слезу. — Все просрал. Старика, Камилу, картель, часть жизни, сына… черт, я даже не знаю, как звали моего сына.
— Матиас, — сказал Финн. — Камила назвала его так.
— Странное имя.
— Сказал Альбус Северус Поттер.
Я приподнялся на локте.
— Что я слышу, Новый Орлеан? Это же… минуточку… это же сарказм!
Финн улыбнулся.
— С укусом я передал тебе чувство юмора, — констатировал я. — Все, куплю тебе клетчатую рубашку.
Кровать высокая, если лежать и смотреть в потолок очень сосредоточенно, можно заметить, где побелка потрескалась. Даже без очков видно. Можно видеть, как под люстрой кружит большая муха, звук ее полета — единственное, что сейчас слышно.
— Я все просрал, Финн, — глухо повторил я.
— Пока ты жив, ничего еще не просрано, — отозвался сонным голосом Финн.
Я снова перевел взгляд на его бледное изможденное лицо.
— Предположим, что у тебя есть мозг, — протянул я. — Скажи, что бы ты делал на моем месте?
— Перестал бы ныть, винить себя во всем, взял бы себя в руки, а Флэтчера за горло, забрал бы сына и вернул Альдо картель, — на одном вздохе сказал Финн таким тоном, словно я спросил его о погоде за окном.
Благородные храбрецы долго не живут. Таким рядом со мной не место.
— Ты серьезно? — спросил я. — Это сейчас серьезно?
— Ну да, — подтвердил Финн. — Ты старику обещал не бросать Альдо.
Мне стало совсем погано.
— Старик мертв.
— Клятвы живут вечно.
Нет, ну что за уникум?
Как мог необразованный, грубый, жестокий человек, рожденный с клеймом гнилых генов Наземникуса Флэтчера, прошедший жизненный путь по маршруту гетто-тюрьма обладать таким… светлым мышлением, до которого, кажется, даже моему отцу (что уж обо мне говорить) далеко?
Впервые я почувствовал к кому-то не просто уважение, но искренне уважение.
Финн, не дождавшись комментариев, поправил под головой подушку, закрыл глаза и неожиданно сжал мою руку.
Вздрогнув, я встрепенулся.
— Ты чего?
— Ты сам сказал держать твою руку крепко, так, будто мы сшиты вместе, и никогда не отпускать, — пробормотал Финн, всегда понимая все буквально.
— Безмозглое создание, — закатил глаза и, тоже закрыв глаза, приготовился нырять в омут кошмаров.
========== Глава 42. ==========
Два месяца спустя
Церковь была крохотной, не удивлюсь, если сколоченной местными, если смотреть издалека, она казалось немного подкошенной влево. Грубые скамейки из светлого дерева, твердые, с занозами, парящие под потолком свечи и гирлянды из лампочек, тянувшиеся от одной стены к противоположной, наполняли тесное помещение с двумя скрипучими окнами теплым светом, и нагоняли сон даже средь бела дня.
Зима в Мексике теплая, сухая, я уже и забыл, когда в последний раз надевал теплую одежду. Наверное, еще в Англии.
Туристов очень много: в магловской части рынка не протолкнуться, в волшебном квартале народу поменьше, но магам разных стран как медом было намазано на рыночной площади и в небольших магазинах местных. В деревню магические туристы заходили редко, разве что в поисках ночлега, тут-то и начинались чудеса коммерции: на моих глазах бородатый бармен сдал комнатку над баром, в которой кишели огромные тараканы, за семьсот галлеонов мрачного вида колдуну из Восточной Европы.
Я жил в деревне магических отбросов, которая являла собой тонкую грань между утопичной пасторалью и местом громкого безумия. Целая смесь самых разных культур и национальностей, несмотря на население в меньше чем сто человек: мексиканцы, индейцы, испанцы, арабы, корейцы, даже бородатый бармен оказался родом из сибирской глуши и одному Богу известно, что он забыл на другом краю света. Небольшие домики, трейлеры, утопающие колесами в пожухлой траве, шатры, палатки, за которыми виднелся небольшой то ли лес, то ли заповедник, из которого деревню посещали любопытные представители местной фауны: утром я проснулся от того, что под дверью моего домика скребся довольно жирный енот.
— Я не буду учить вас бреду, которым пичкают младшекурсников в школах, — в очередной раз напомнил, я сунув волшебную палочку за пояс. — Сомневаюсь, что вам когда-либо понадобятся чары, превращающие спички в иголки, носовые платки в ежей и жуков в пуговицы. Поэтому хватит ныть и повторяй несчастное слово «Акцио», я прекрасно знаю, что ты сможешь.
Ленивый мальчик насупился и, снова сжав палочку, отправился на свое место: вторую церковную скамью.
Я спустился с небольшого помоста у алтаря, все еще чувствуя себя неловко, что превратил церковь в подобие деревенской школы магии с очень ускоренно программой обучения, и прошелся между рядами скамеек. Чуть приподнял руку смуглой девочки десяти лет, которая так старалась заставить лежавшее перед ней яблоко прыгнуть в ее свободную ладонь, что махала волшебной палочкой так сильно, что создала сноп розовых искр, которые, подобно светлячкам, тут же разлетелись по церкви.
— Не пугай яблоко, спокойнее, — посоветовал я, хмыкнув.
— Не получается! — взвизгнул шустрый малец, самый младший из пятнадцати детей, но один из самых толковых.
— Представь, что ты на рынке, а яблоко — это кошелек туриста, — бросил я.
— Акцио! — крикнул мальчик, нацелив палочку на яблоко.
Крупное красное яблоко, легко оторвавшись от скамейки, под изумленные взгляды детей пролетело несколько метров и мягко опустилось в руку маленького клептомана.
— Круто!
— А то, — кивнул я. — Давай еще.
Я бился с детьми около трех часов и, наконец, это начало приносить свои плоды: вот уже по церкви летают яблоки, дети радостно машут палочками, а я, поправив очки, увернулся от летящего в меня яблока и уселся за небольшой стол у окна.
Когда я только зашел в церковь с благородным порывом вкладывать знания в детские головы, то столкнулся с тремя глобальными проблемами: отсутствие дисциплины как таковой, разная возрастная категория учеников (самому младшему — восемь, самой старшей — четырнадцать). Третья проблема была скорее моей. Взглянув на детей, я вдруг резко забыл, чему учился в Хогвартсе, что я вообще умею делать, зачем мне волшебная палочка и, минуточку, что я вообще здесь делаю?
Вот и сейчас, Манящие чары с горем пополам изучены, наряду с заклятием левитации, заклинанием, восстанавливающее сломанные предметы (страшная неделя, когда дети разбили больше посуды, чем починили магией), заклинанием, отпирающее двери (моя роковая ошибка научить их «Алохоморе», теперь дети шастали повсюду). Чему еще практическому их учить?
— Непростительные! — вопила девочка-кореянка, когда я вслух задался этим вопросом.
— Сначала научись яблоки приманивать, потом уже людей пытать, — сказал я, подперев подбородок рукой.