– Поверь, это не предвещает ничего дурного, – сказал я. – Выбор нашего сына означает лишь одно: в этой жизни он будет сам принимать решения, не довольствуясь готовыми.
Когда мы выходим из дому, прохожие таращатся на нас во все глаза. Порой досужие остряки нагло ухмыляются мне в лицо, намекая, что такому старому пню не пристало иметь столь молодую и прекрасную жену. А некоторые оказываются столь дерзкими, что откровенно спрашивают, удается ли мне исполнять свои супружеские обязанности. Устав от столь навязчивого внимания, мы изобрели иной способ ходить по улицам. Жена моя идет впереди с ребенком на руках, а я медленно бреду сзади, любуясь ими. Амина ласково поглаживает сына по головке, а он с доверчивой улыбкой прижимается к материнскому плечу. Их голоса доносятся до меня, как шелест морских волн, омывающих далекий, очень далекий город. Глядя на них обоих, я думаю о том, что после моей смерти они точно так же будут гулять вдвоем. Однако мысль эта отнюдь не пронзает меня печалью, а, напротив, наполняет мою душу надеждой. Возможно, слегка грустной надеждой.
В жене моей нет ни единой черточки, напоминающей Михримах. Ни голосом, ни характером, ни лицом она не походит на ту женщину, что я любил когда-то. В звездные ночи, когда Амина приникает ко мне всем телом, согревая меня своим теплом, я, возбужденный ее нежностью, испытываю жгучий стыд за свое бессилие. Но красота ее поглощает мою дряхлость, подобно ножнам, поглощающим клинок. Она шепчет мне на ухо: «Мне послал тебя Бог» – и я забываю о своих годах. Я знаю: даже если бы нам с Михримах было суждено соединиться, я никогда не услышал бы от нее таких слов. Да, трудно сыскать двух более разных женщин, чем моя супруга и покойная дочь султана. Казалось бы, счастье мое беспредельно. И все же… Не проходит и дня, чтобы я не вспоминал о Михримах. Она по-прежнему не оставляет меня в покое. Ране, которую эта женщина мне нанесла, не суждено зажить никогда. Иногда боль наполняет все мое существо, и я не могу понять, где ее источник. Подобно призраку, Михримах преследует меня повсюду: она всегда оказывается рядом, бросая тень на мою душу.
Через год после того, как я стал работать на великого шаха, он поручил мне возвести купол над Сияющей Гробницей, ныне называемой Тадж-Махал. Кстати, я тоже получил новое имя. Хотя я по-прежнему зовусь Джахан Хан Руми, однако всем в Агре, даже маленьким детям, я известен как Строитель Купола.
Каждое утро я отправляюсь на строительство. Дорога занимает у меня немало времени. Как-то раз ко мне подошел молодой погонщик слона.
– Почему бы вам не прокатиться на этом звере, мастер? – предложил он.
С его помощью я взобрался на спину слона, уселся в паланкине и взглянул на рабочих, суетившихся внизу. Не зная отдыха, они трудились, строя во славу Бога, во славу своего правителя, во славу своих предков, во славу своих потомков. Трудились, сами не зная, какие причины заставляют их отдавать работе все силы без остатка. Я был рад, что никто не видит меня, ибо слезы ручьями струились по моему лицу и я жалобно всхлипывал, как и положено дряхлому старцу.
У меня нет сомнений в том, что мне не суждено увидеть Тадж-Махал во всей красе. Однако если вдруг проклятие Хесны-хатун останется в силе и я умру уже после завершения строительства, то потом непременно покину эти края по собственной воле. Исе и прочим своим ученикам я оставлю самые подробные наставления, хотя отнюдь не уверен в том, что они пожелают им следовать. Когда имеешь дело с учениками, невозможно предугадать, кто из них воспользуется твоим наследием, а кто предпочтет от него отказаться. Впрочем, это не имеет значения. Стану я принимать в строительстве непосредственное участие или же нет, гробница в любом случае будет завершена. Признаться, я лелею в душе тайный замысел: собираюсь, как делал это уже не раз прежде, оставить в куполе Тадж-Махала некий сокровенный знак, напоминающий о Михримах и понятный лишь посвященному взгляду, а именно: изобразить слияние луны и солнца, нерасторжимо соединившихся в ее имени.
По настоянию шаха гробницу будет украшать мраморная плита с надписью: «Сие здание было возведено, дабы прославить величие Творца». Будь моя воля, я бы добавил: «И силу человеческой любви».
Согласно архитектурному замыслу, четыре стены Тадж-Махала должны быть абсолютно одинаковыми, отражаясь друг в друге как в зеркале. В этом заключен глубокий смысл. Камни отражаются в воде. Образ Божий отражается в людях. Любовь отражается в разбитых сердцах. Правда отражается в историях, которые люди рассказывают друг другу. Все мы живем, трудимся и умираем под одним невидимым куполом: богатые и бедные, мусульмане и христиане, мужчины и женщины, рабы и свободные люди, султаны и погонщики, учителя и ученики… Под этим куполом все мы равны. Под ним исчезают любые различия, и все звуки, вне зависимости от того, выражают они печаль или радость, тонут в безмолвии всепоглощающей любви. Именно так я представляю себе Мироздание. Более я ничего не могу сказать на сей счет, ибо мой слабый разум не в состоянии постичь, где кончается прошлое и начинается будущее, где кончается Запад и начинается Восток.