Кто-то коснулся руки Уильяма. Он глянул вниз и увидел Адама Маккефри, глядящего на него снизу вверх.
— Адам, здравствуй.
— Здравствуйте.
— Правда, снег красивый?
— Да. Я слышал, как птицы поют в снегу.
— Даже в снегу они знают, что весна.
— Крапивник может спеть сто шесть нот за восемь секунд.
— Правда?
— Да. Вы знали?
— Нет, но могу себе представить.
— Я был на общинном лугу с Зедом. Мы видели белую лошадь, она гуляла сама по себе.
— Может, это из табора.
— Она валялась на спине. Потом увидела Зеда и вскочила. Увидела собаку поблизости и испугалась. Потом ушла.
— Большая лошадь испугалась маленькой собачки!
— Это была скорее пони, чем лошадь. Я видел, как дядя Джордж выходил из библиотеки, но он меня не видел. Однажды я видел дядю Джорджа в двух местах сразу.
— Не может быть — ведь тогда, значит, ты тоже был в двух местах сразу.
— Понимаете, я был на верху автобуса.
— Это имеет значение?
— Да.
— Может, просто похожий человек.
— Может быть. Сейчас, я только пойду спасу ту муху.
Уильям заметил муху с блестящими крыльями. Муха лежала на глянцевой беспокойной воде, тихо плескавшейся у них под ногами. Адам легко, бесшумно, как выдра, соскользнул в пруд, не потревожив гладкой поверхности. Он осторожно выловил муху, подставив ей тыльную сторону руки, и наклонил руку над бетонной дорожкой у босых ног Уильяма. Муха встряхнулась, бодро провела ногами по крыльям и улетела. Адам вежливо, незаметно махнул ей рукой и уплыл в надвигающийся пар. Уильям забыл о смерти на время разговора с Адамом, а теперь опять вспомнил. Он подумал: когда этому мальчику исполнится двадцать, меня уже восемь лет не будет на свете.
Вскоре после прыжка в воду, вызвавшего столь сильные и такие разные чувства в душах двух наблюдателей, Том Маккефри наткнулся на Диану Седлей. До этой встречи Том плыл себе вперед, упражняясь в спокойном, не требующем усилий эннистонском кроле, и несчастливые мысли путались и жужжали внутри его головы, а снаружи вокруг нее извивались в воде потемневшие мокрые волосы. Прошло два дня со времени его невероятной беседы с Джоном Робертом. За это время Том не сделал ничего и, по правде сказать, едва ли не прятался. Он ничего не планировал. Он сидел дома, не в силах ни читать «Потерянный Рай», ни работать над своим шлягером, ни смотреть цветной телевизор Грега. Тому было физически нехорошо от беспокойства и дурных предчувствий. Он словно не владел своим телом, как бывает при сильном гриппе. Любопытство и возбуждение, охватившие его сразу после разговора, угасли или сменились мрачным, гораздо менее приятным ощущением несвободы. Он все так же чувствовал, что отвертеться не выйдет; конечно, он уже не может просто взять и написать Розанову, что решил не продолжать (хотя, как сказал Эмма, в каком-то смысле это сделать проще простого). В этом письме он должен был бы дать обещание никогда в жизни не пытаться увидеть Хэрриет Мейнелл (он так и не сказал Эмме о незыблемом условии, поставленном Розановым). Никогда? В его годы? Как он мог ввязаться в такую неправдоподобную историю? Он уже не мог остановиться, должен был увидеться с девушкой, хотя эта перспектива пока что влекла его только как приснившееся веление судьбы. Он не чувствовал ни романтического любопытства, ни пыла, свойственного рыцарю в поисках приключений. Он был несчастен и чувствовал, плавая под ватным одеялом тумана, лишь неуемный, неприятный эротический авантюризм. Раньше Том был абсолютно доволен своим существованием. А теперь его вынудили думать о девушках! Ну и ладно! Да, думал он про себя, Джон Роберт изменил мою ценность. Он меня испортил! Тут Том налетел прямо на Диану, которая так же энергично плыла навстречу. Они внезапно возникли в поле видимости друг друга, сплелись вытянутыми вперед руками, потом столкнулись, сбивая друг друга с курса.