Выехали рано, и день только начинался. Обычно (а обычаи в этих семейных вылазках имели силу священных законов) сначала все купались, разбившись на группы, потом загорали, если погода позволяла, потом гуляли, потом приходило время напитков (для Габриель и Алекс эта церемония была особенно незыблемой), когда вся семья собиралась вместе, потом обедали, тоже более или менее вместе, насколько позволяли скалы, игравшие роль столов и стульев, потом опять прогуливались и бродили, иногда выбираясь на особенную короткую экскурсию (не путать с прогулкой Брайана) в глубь суши к развалинам старого дома с заросшим садом, потом пили чай, потом опять выпивали, и наступало время возвращения домой. День получался длинным. Руби и Габриель брали на себя приготовление всей еды (Габриель это доставляло огромное удовольствие), Габриель и Алекс припасали напитки. Сегодня Габриель упаковала побольше еды в расчете на гостей (то есть чужаков) — Эмму, Хэтти и Перл.
Поскольку прошло некоторое время, нужно объяснить сложившуюся ситуацию. В университете начался семестр, и Том с Эммой официально удалились в свое пристанище у вокзала Кингз-Кросс. Но молодые Осморы задержались в Америке, и в городе поговаривали, что Том Маккефри появляется на Траванкор-авеню с частотой, которая не совсем согласовывалась с прилежной учебой. Конечно, теперь, когда железнодорожное сообщение стало лучше, многие эннистонцы каждый день ездили на работу в Лондон, но все соглашались, что это путешествие утомительно и занимает много времени. Как бы то ни было, Том, иногда вместе с Эммой, появлялся в городе по выходным. У Тома был повод для этих поездок — участие в постановке пьесы «Торжество Афродиты», премьера которой, при содействии местного Совета по искусствам, должна была состояться в июне. Том теперь фигурировал как соавтор, наряду с Гидеоном Парком: он научился имитировать стиль этого поэта восемнадцатого века и плел страницами чрезвычайно подходящие стихи — как говорили, даже лучше оригинала. Вышла, в частности, очаровательная дополнительная песня для мальчика (Саймона, младшего брата Оливии Ньюболд), которому, вместо так и не найденного контртенора, отдали партию шута по рекомендации Джонатана Триса (бывшего регента церкви Святого Павла, ныне органиста в Оксфордском колледже). На репетициях Том неизбежно встречал Антею Исткот, и они часто показывались вместе в городе, оживляя старые слухи и заставляя Гектора Гейнса еще чаще подумывать о самоубийстве.
Признаться, Том, даже в компании милой Антеи, лелеял очень странные тайные мысли. На самом деле он беспокоился и накручивал себя до исступления. Ему казалось, что у него на лбу появляются видимые морщины. Нелепая, неудачная беседа с Хэтти оставила у него на душе пульсирующий шрам. Том не привык жить со шрамами на душе; частью его безоблачного характера действительно было скромное, маленькое, радостное довольство собой; существование этого чувства он позволят себе признавать, поскольку считал его безобидным. Стихотворение Тома приняли в печать, и не в глупый листок типа «Эннистон газетт», а в настоящий литературный журнал, но Том с ужасом заметил, что успех не принес ожидаемой радости. У Тома украли удовольствие. Он чувствовал, что поступил плохо, даже подозревал, что вел себя как мужлан, а раньше для него было немыслимо оказаться в этой роли. В то же время вся эта история была омерзительно непонятна, и он не мог сообразить, как именно сделал то, что не должен был делать, и вообще, что именно он должен был сделать. Он обсудил происшествие с Эммой; тот хорошенько отругал его, совершенно устыдил, но абсолютно не прояснил ситуацию. Да, наверно, не стоило соглашаться на безумную идею Розанова, участие в которой сперва показалось Тому невинной забавой. Тогда он думал, что имеет смысл пойти и повидаться с девушкой, хотя бы для того, чтобы философ успокоился. Беда в том, что Розанов не предупредил внучку, может, даже ввел ее в заблуждение, а тут уж Том точно не был виноват. (Может, в этом все дело?) А она с самого начала была так холодна и враждебна, что ему совершенно не удалось овладеть положением. («Ты не можешь успокоиться, потому что тебе не удалось ее обаять», — сказал Эмма.) Теперь в мире было черное пятно, которое Том от всей души желал удалить, но не мог, оно его парализовало. Он подумал, не написать ли Хэтти письмо, но все письма, какие он мог измыслить, выглядели как новые непростительные оскорбления. Он говорил себе, что должен написать Розанову и сообщить, что потерпел неудачу. Но и на это никак не мог решиться. Неужели действительно придется пообещать, что он больше никогда не подойдет к Хэтти? А теперь она здесь, по приглашению бестактной Габриель, и это совершенно испортит ему семейный пикник.