Пока Джон Роберт Розанов сидел на своей кровати в доме 16 по Заячьему переулку, Том Маккефри сидел на своей в доме на Траванкор-авеню. Как и Джон Роберт, Том чувствовал себя пленником, измученным, парализованным пытками. Он не может покинуть Эннистон, это невозможно. Он написал своему университетскому наставнику, что болен. Он и вправду был болен, простужен, с высокой температурой. («Это все Бобби Беннинг, — подумал Том. — Не надо было мне надевать его медвежью голову. Я же чувствовал, что она внутри вся влажная и противная».) И еще он чувствовал, что медленно сходит с ума. Это было первое столкновение Тома с демонами. Демоны, как и вирусы, живут в каждом человеческом теле, но у некоторых счастливчиков никогда не просыпаются. Том теперь знал о существовании демонов и о том, что это его демоны. Он остался в Эннистоне, потому что не мог уехать от неприятностей, которые можно было уладить только здесь, хотя они и здесь не поддавались решению. Он остался тайно, поскольку всерьез воспринял угрозы Джона Роберта. Он не мог вообразить себе, каким образом философ мог бы навредить ему, но рисковать не собирался. Никто никогда не питал к Тому мстительной ненависти, и поэтому теперь Том был потрясен до глубины души. Он не сомневался в сильной, активной неприязни Джона Роберта. Поэтому он, хоть и остался в Эннистоне, сидел дома весь остаток среды и большую часть четверга, а когда стемнело, осторожно задернул плотные занавески с подкладкой и включил во всем доме единственную лампу — в задней комнате, — скрытую абажуром. В среду вечером он лег спать рано, и ему снилась Фиона Гейтс. (Его сильно задел дурной отзыв Джона Роберта о его матери.) Во сне Фиона явилась ему в виде призрака с длинными развевающимися волосами, одетая в белую рубашку или нижнюю юбку. Она, по-видимому, не могла говорить, но жалобно протягивала к нему руки, словно умоляя о помощи. Она такая молодая, подумал он, такая молодая. Он проснулся, расстроенный, вскоре после полуночи и лежал, ворочаясь и мечась в постели от горя, раскаяния, обиды и страха.
Обида, почти переходящая в гнев, была самой демонической составной частью духовной болезни Тома. Для него было так необычно, так неестественно даже слегка сердиться на кого-то. А теперь он злился на Джона Роберта, на Хэтти, на Джорджа, на Эмму, на себя. Он не переставая гадал, каким образом стали известны планы Джона Роберта насчет него и Хэтти. Немыслимо, чтобы Хэтти рассказала. Значит, он сам виноват, потому что сказал Эмме. Но больше он никому не говорил. Должно быть, Эмма рассказал кому-нибудь, хоть и не признается. Возможно, Гектору, с которым в последнее время сдружился (к ревности Тома). Во вторник утром на Траванкор-авеню пришло письмо Гектора, адресованное Тому, с просьбой немедленно связаться с ним, как только Том вернется в Эннистон. Том игнорировал письмо, но потом задумался, не в этом ли причина. Эмма рассказал Гектору, а Гектор разболтал. Гектор был знаком с редактором «Эннистон Газетт», Гэвином Оаром, и давал ему интервью в связи с постановкой… Том подумал, не пойти ли повидаться с Гектором, но сама идея расследования была ему ненавистна, а мысль, что Эмма солгал ему и предал его, причиняла чудовищную боль.
Главным предателем был, конечно, он сам. Вообще не нужно было соглашаться на безумный план Джона Роберта. А он согласился, даже не ради забавы, а потому что ему было лестно. А раз согласился, надо было держать рот на замке. А когда он понял, что дело не пойдет, почти сразу, он должен был немедленно написать Джону Роберту и отстраниться от этой чудовищной истории. Надо было оставаться в Лондоне и заниматься учебой, а не околачиваться в Эннистоне с двусмысленными намерениями. (Каким привлекательным казался ему теперь скромный труд студента!) Предаваясь этим мыслям, Том колебался между Двумя точками зрения. С одной из них он видел себя виновным в чудовищном предательстве, а с другой — беспомощной жертвой чудовища. Кто может противостоять такому человеку, как Розанов? Розанов втянул его в эту чудовищную и нелепую историю, а теперь несправедливо обвиняет, даже не выслушивая оправданий. Том не был виновником сцены в Слиппер-хаусе, но Розанов решил рассматривать ее как результат какого-то заговора. И еще он посмел угрожать Тому, выставлять его негодяем и ненавидеть. Разве так можно?
Фигура Хэтти представала в еще более двусмысленном и ярком свете. Что именно случилось в ту ночь? Сначала, будучи в шкуре виновника, Том решил, что Хэтти просто невинная девушка, испуганная тем, что ей могло казаться бездумной, жестокой забавой (хоть это и была на самом деле случайность), а потом невыносимым вторжением Джорджа. В этом состоянии Том страшно каялся: ну зачем он вообще выдумал «вечеринку в Слиппер-хаусе», зачем потащил туда всех этих пьяных? Ему казалось, что это действительно происки дьявола: рокового демона, рыскающего в темных закоулках его собственного подсознания. И ему страшно хотелось побежать к Хэтти, все объяснить, извиниться и чтобы его простили. Потом, когда обида заполняла другую чашу весов, Том начинал задумываться: а как это Джордж вдруг явился незнамо откуда? Была ли тут замешана Диана Седлей? Он видел ее в саду. Почему она там оказалась? Тут он вспомнил, что слыхал: Перл — родственница Руби, а та — родственница Дианы. Замешана ли в этом деле Руби? А Перл? А… Хэтти? Действительно ли Хэтти — невинная дева, оскорбленная вульгарными шутниками? Может, это Диана привела Джорджа к Хэтти? Может, Хэтти сама пригласила Джорджа? Может, она его уже давно знала и именно поэтому была так оскорбительно холодна с Томом? Все это адское варево бурлило в мозгу Тома в среду ночью, пока он пытался опять заснуть. В четверг утром он позвонил в Слиппер-хаус. Кто-то взял трубку — ему показалось, что это была Хэтти, — и сказал: «Алло!»