Зазвонил звонок парадной двери. Священник вздохнул. Встал и выключил Скотта Джоплина. Благоговейно поклонился и поцеловал Будду в лоб и уста. Потом, медленно, величественно, приглаживая на ходу волосы, пошел к двери. За ней стоял Джордж Маккефри.
— Входи, — сказал отец Бернард. И, взглянув на Джорджа, подумал: вот оно.
Джордж вошел за священником в кабинет. Отец Бернард не стал раздергивать занавески. Он включил лампу.
— Садись, Джордж. Вон туда, на софу.
Джордж сел, потом опять встал и подошел к книжному шкафу, стал к нему лицом, не глядя на книги. В этой позе было что-то ужасное, словно он ждал выстрела в затылок. Потом он повернулся и прислонился к шкафу, глядя на священника, который тоже стоял. Любовь к Джорджу заполнила душу отца Бернарда.
— Что случилось, сын мой?
Джордж помолчал, дико озирая комнату, словно ища чего-то. Потом сказал:
— Стелла вернулась.
— О, это хорошо.
— Нехорошо. Я ее не хочу. Ненавижу.
— Может быть, это значит, что ты ее любишь.
— Я так и думал, что вы скажете какую-нибудь такую ерунду.
— Джордж, я рад, что ты пришел. Я так и думал, что ты в конце концов придешь.
— Правда? А я не думал. И вообще, совершенно не важно, что вы думаете.
— Хочешь выпить?
— Нет. Розанов еще не уехал?
— Нет, насколько я знаю. Я не знал, что он собирается уезжать. Я его давно не видел.
— Он развратит и других, как развратил меня. О боже, я так несчастен. Стелла была последней соломинкой.
— Поговори со мной, дорогой.
— Вы любите разговоры, я знаю, жиреете на людских бедах, становитесь толстым и гладким и мурлычете.
— Мы все немощные создания, все наше добро перемешано со злом. Но это все же добро. Если мы искренне помолимся об очищении сердца, в некотором смысле наша молитва будет не напрасна. Я хочу тебе добра, так хочу. Ты должен меня простить.
— О, черт бы вас побрал. Слушайте.