— Как вы можете говорить такие жестокие, гадкие вещи? Дайте мне хотя бы попробовать сделать вас счастливым! Не говорите, что это невозможно. Подумайте об этом. Не сейчас, а потом, на сейчас мы уже достаточно сделали, достаточно сказали и уже начинаем говорить чепуху. Только не обрубайте все, не отправляйте меня в списки мертвых.
— О, ты будешь вполне живая, только где-то в другом месте. Желаю тебе большого счастья. Правда, желаю.
— Неправда. Вы пытаетесь меня проклясть, навсегда уничтожить мое счастье. Вы не хотите разделить со мной мою жизнь и потому хотите ее омрачить.
— Пожалуйста, не надо так думать.
— Вам жалко себя, вы такой глупый. Мне не все равно, что с вами будет, я по правде люблю вас, вам повезло, что я вас люблю, зачем вы это отвергаете, почему мы должны думать о том, что это значит, давайте посмотрим, что это значит. Я согласна, это безумный, нелепый разговор, а все из-за вас. Давайте уедем прямо сейчас, на вокзал, в аэропорт, в Америку.
— Хэтти, умоляю, перестань.
— Давайте уедем вместе.
— Хэтти, постой, послушай. Я хочу, чтобы ты немедленно покинула этот дом и вернулась в Слиппер-хаус. Можешь позвать обратно Перл, если хочешь, мне уже все равно, главное, чтобы я больше никогда в жизни тебя не видел.
— Вы с ума сошли.
— Я пошлю тебе деньги, все устрою с твоей учебой в колледже в Англии, все как надо. Можешь делать что хочешь, я буду в Америке, но теперь уходи, прошу тебя, еще рано, никто тебя не увидит, иди.
— Не пойду! С какой стати? Это отвратительный разговор, он меня мучает, мы ходим по кругу и треплем друг другу нервы. Я не могу быть рядом с вами, так близко, чувствовать, что вы так близко, и не…
— Уходи, прошу тебя.
Хэтти вскочила. Она раскраснелась, лицо было чумазое, как у ребенка, с размазанными следами слез. Она не заплела волосы и даже не расчесала, и теперь все они перепутались оттого, что она лихорадочно вцеплялась в них и дергала. Платье было застегнуто криво. Губы и подбородок дрожали, руки тряслись, она судорожно вздрагивала при вдохе. Бледные молочно-голубые глаза блестели от слез и гнева. Джон Роберт, почти утонувший в шатком кресле, где он стал похож на огромную жабу, наполовину зарывшуюся в ил, попытался подняться. Он скреб ногами по изодранному ковру, упирался в подлокотники кресла так, что они трещали, но тщетно.
— Не подходи… — пробормотал он.
Секунду казалось, что сейчас Хэтти бросится на него, прыгнет ему на колени, как котенок. Но она упала на колени у кресла, схватила философа за руку и стала покрывать ее слезами и поцелуями.
— Простите меня, не покидайте меня, вы мой милый дедушка, я вас люблю, у меня никого нет, кроме вас, заботьтесь обо мне, любите меня, не оставляйте меня одну.
— Хватит! — произнес Джон Роберт.
Тут внезапно раздался громкий шум. Хэтти села на пятки. Шум повторился, яростный, отдающийся эхом. Кто-то стучал, колотил в парадную дверь. Они переглянулись.
— Наверно, полиция, — сказал Джон Роберт. Это было первое, что пришло ему в голову.
— Не открывайте, — сказала Хэтти, которая уже встала на ноги. — Никто не знает, что мы здесь.
Раздался длинный звонок, а потом опять послышался стук, еще более громкий — по двери молотили кулаками.
Джон Роберт встал на одно колено, затем поднялся на ноги.
— Надо открыть, надо, — пробормотал он.
Он неуклюже протопал в прихожую, Хэтти — следом, и, повозившись в полутьме с замком, открыл. Ворвался ослепляющий, яркий, холодный уличный свет.
За дверью стоял Том Маккефри. Он уставился на них мутными от усталости, дикими глазами. Волосы его были всклокочены, рубашка расстегнута, ноги босы. Он сказал тихо и отчетливо:
— Я пришел за Хэтти.
Джон Роберт не колебался ни секунды. Он повернулся, ухватил Хэтти, как-то умудрился протиснуть ее мимо себя, между своей огромной тушей и стеной, и выпихнул на улицу. Том позже вспоминал руки Джона Роберта, вцепившиеся в ткань платья Хэтти, когда она, спотыкаясь, вылетела наружу.
— Нет! — закричала Хэтти.
Том поймал ее, когда она упала прямо на него, и умилился ей, ее теплой шее и прохладным волосам. Еще секунда — и он твердо взял ее мокрые пальцы в свои.
— Идем! — сказал он и потянул ее за руку.
Дверь дома номер шестнадцать по Заячьему переулку захлопнулась.