Сегодня ночью Джону Роберту приснилось, что его преследует стая визжащих поросят, при ближайшем рассмотрении оказавшихся человеческими младенцами, очень быстро бегущими на четвереньках. Потом он опять их увидел — они лежали на земле, будто спали, но теперь они были куклами, и он подумал: «Все-таки это были куклы». Иные лежали неподвижно, и он счел их мертвыми; другие двигались, чуть подергивались, и он решил, что они умирают. Но ведь куклы и так неживые, подумал он. Он подобрал одну из них, мертвую, и сунул в карман. Пришла его мать и захотела посмотреть на куклу. Он достал ее из кармана и с ужасом увидел, что она живая и мучается. Утром он проснулся рано и пошел погулять. Он заглянул в большую светлую чистую методистскую церковь, куда его водили ребенком. Он давно тут не был и страшно поразился, когда оказалось, что он до сих пор узнает гимны по номерам. Затем он зашел в маленькую, крытую гофрированным железом католическую часовню, о которой мать когда-то говорила, что там поклоняются богине. Зачем она его так напугала? Может быть, хотела пошутить? Он заглянул в темноту, полную изображений. Явился престарелый патер, заявивший, что помнит его деда. Все жители Бэркстауна знали Джона Роберта, улыбались ему и говорили: «Доброе утро, профессор».
Джон Роберт подгреб к одному концу ванны и сел, высунув из воды голову и плечи. Он протер красное, разбухшее от воды, распаренное лицо близлежащим полотенцем и стал делать упражнения против артрита, рекомендованные ему врачом-японцем в Калифорнии. Когда Джон Роберт ездил в Техас и Аризону, симптомы артрита пропадали. Со времени возвращения в английскую весну он стал ощущать не только прежние боли, но и новые, незнакомые. Вращая головой, дергая плечами и изгибая Руки, словно это были две змеи, он вздыхал, потом застонал в бурлении ревущей воды. Тепло было ласково к его громоздкому, обремененному болью телу. Осторожно покачиваясь в водах, он не мог не верить в их целебные силы. Но редеющим рядам усталых мозговых клеток нет спасения. Разве что встряхнуть их электрическим ударом, опять поставить в боевую готовность, как шашки в игре. Он был так стар, так устал, ему столько всего надо было решить, такие ужасные вещи проделать.
А пока что, в этот самый момент, солнце светило на улице, над открытым бассейном, который сегодня не так парил, потому что было теплее. Небо синело, одежда и тела выглядели ярче, четче, яснее, и крики, что всегда издают купальщики в бассейнах, отдавались эхом в солнечном северном свете. В саду Дианы стояли вместе Руби, Диана и Перл — сочетание редкое, но никем не отмеченное, поскольку мало кто из эннистонцев знал Перл в лицо. Та ездила навестить свою приемную мать, которая жила в Килберне и прислала письмо с просьбой о деньгах. Перл могла бы послать деньги почтой, но решила навестить старуху, не в последнюю очередь для того, чтобы похвалиться собственным процветанием и утонченностью. Когда она явилась к приемной матери, та первым делом дала понять, что жизнь Перл ей неинтересна. Затем разрыдалась от жалости к себе. Перл ушла расстроенная и сердитая. В ней проснулись несчастливые воспоминания, и ей вдруг захотелось в Эннистон, где ей было совершенно нечего делать и куда она редко ездила, поскольку это нарушало правила, установленные Джоном Робертом. В Купальни она явилась в поисках Руби.
Диана была в темно-синем твидовом пальто, купленном в магазине подержанных вещей. Зря она его купила. У нее были сбережения, но Джордж не появлялся, и ее расходные средства таяли. Так долго продолжаться не может, сказала она себе. Она сама точно не знала, что это означает, но, по крайней мере, становилось ясно, что ее злоключения каким-то образом кончатся. Вокруг царили хаос и угроза. В тот день, когда в Боукоке вдруг погас свет, оттуда украли кучу вещей. Вдруг ее кто-нибудь обвинит в воровстве? Все будут просто счастливы об этом услышать — она уязвима для любого поклепа. А если у нее кончатся деньги, сможет ли она попросить взаймы у Перл или Руби? Это невозможно. Руби считала Диану падшей женщиной, погубившей себя, конченой. Диана не могла ей этого простить. И Перл она не могла простить, что та выглядит такой невероятно здоровой и независимой в вельветовой куртке и брюках. Диане захотелось плакать. Все будут счастливы увидеть, как она плачет на людях. То есть все, кроме Джорджа — тот будет в дикой ярости. К счастью, Джорджа не было рядом. Лучше уйти, подумала Диана, меня давно не было дома, вдруг он придет… О, если б только я могла пойти в кино, как обычные люди. Где я буду через год? Где-нибудь в другом месте? Да возможно ли это? Может, меня уже не станет? Может, его не станет? У нее в мозгу укоренилась идея, что Джордж собирается покончить с собой. Ее это не пугало, а приносило облегчение, не потому, что она должна была пережить Джорджа, а потому, что его смерть для нее была все равно что своя собственная.