Я снова бросил настороженный взгляд на закрытую дверь, прислушиваясь к удаляющимся шагам.
Что это было? Тонкий намёк на побег? Мне всерьёз предлагали выточить из этого мусора отмычку, чтобы вскрыть замок, или, того хуже, использовать черепок как заточку и броситься на вооружённую стражу? Оба варианта выглядели, мягко говоря, самоубийственно. К тому же, приложи старик к этому свою руку, он бы наверняка предупредил меня ещё вчера.
А кроме Зуг’Гала помогать мне в этом городе некому. Значит…
— Ничего это не значит, — пробурчал я под нос, тихо засмеявшись.
Я сжал кулак. Стоило приложить лишь мизерное усилие, и осколок в моей ладони разломился на несколько бесформенных кусков. Ещё одно движение и между пальцами осталась лишь сухая глиняная крошка. Я потёр ладони, и «оружие» окончательно превратилось в серую, пахнущую пылью труху.
Стоило признать, местные тюремщики своё дело знали.
Где-то дальше по коридору коротко лязгнул металл, затем послышалась приглушённая ругань и чей-то болезненный вскрик. Судя по звукам, местная стража не слишком церемонилась с постояльцами. Впрочем, меня пока не трогали.
Я перекусил, осторожно отпил воды и вновь завалился в облюбованный угол.
С визита учителя минули уже сутки.
За это время меня дважды кормили, если, конечно, эти скудные подачки можно было назвать едой. Никаких изысков, только мутная вода да пара пресных лепёшек из кукурузной муки, которые по вкусу и плотности больше напоминали отлетевшую подмётку со старого сапога. Но жаловаться не приходилось, главное, что голодом не морили.
Единственным доступным мне развлечением в этих четырёх стенах оставалось созерцание щербатого потолка, по которому по вечерам в скудном свете факела из коридора лениво ползали тени. Я раз за разом прокручивал в голове разговор со стариком, разбирая его на части, словно сломанный механизм.
Поразмыслить действительно было о чём.
Иногда за стеной слышались шаги — гулкая поступь подбитых металлом сапог или шарканье босых ног по камню. Доносились обрывки негромких голосов, чей-то натужный кашель или лязг отодвигаемого засова, но большую часть дня тюрьма была погружена в давящую, звенящую тишину.
Здесь даже само время будто текло иначе. Оно густело, становясь вязким, словно болотная жижа. Каждый час растягивался до бесконечности, и порой мне казалось, что кто-то невидимый нарочно крутит невидимый ворот, проверяя на прочность мои нервы.
Особой издёвкой выглядела планировка моего нынешнего жилища. Смежная камера, по какой-то нелепой прихоти тюремных строителей, была отделена от моей не глухой каменной кладкой, а точно такой же железной решёткой, что и вход со стороны коридора. Зачем это было сделано, чтобы надзирателям было удобнее следить за узниками или чтобы мы могли видеть мучения друг друга, я не знал. Но сейчас соседняя клетка пустовала.
Сквозь прутья я видел лишь такие же обрывки гнилой соломы и пустую миску в углу. Мне не с кем было перекинуться даже парой слов.
Зато когда очередная волна раздражения схлынула, я был вынужден признать, что во многом шаман оказался прав. Во многом, но далеко не во всём. Я готов был поставить свой последний медяк на то, что и сам Зуг’Гал не ожидал такой прыти от местной стражи. Вряд ли он мог предположить, что тот крысолюд окажется достаточно сообразительным, чтобы сразу приплести к делу мой клинок.
Именно поэтому я до сих пор считал, что мой план, если и не был верхом тактического гения, то уж точно не заслуживал того яда, который изливал наставник.
В сказки о том, что мой меч способен накапливать и копировать чужие рунные эффекты, я верил слабо. Это было слишком редкое и слишком невероятное свойство. Такое оружие не стали бы хранить в обычном платяном шкафу, в котором мы его нашли, в куче тряпья и какого-то артефактного мусора, не стоившего и ломаного гроша. Подобные вещи берегут как зеницу ока, а не бросают пылиться вместе с ветошью.
А ещё наставник в своём стремлении всё предусмотреть не учёл один крайне важный момент — Адалинда могла меня вспомнить. Память штука коварная и непредсказуемая, она могла пробудиться чуточку позже. И если бы это произошло, если бы она почуяла опасность и ускользнула, то найти её в Сольге стало бы практически невозможно.
— Не ошибается лишь тот, кто ничего не делает, — повторил я слова старика. — А я не ошибся.
Я не мог так рисковать.
Да! Кто бы что ни говорил, но для меня подобный риск неприемлем. Слишком уж долго я ждал шанса поквитаться.