— Я думал, это просто из-за погоды, — прокричал Таул.
— Около Ларна всегда такая погода, вот в чем беда. При спокойном море я мог бы провести корабль среди всех скал и мелей с закрытыми глазами. Ларн — одно из тех Богом проклятых мест, где море не знает покоя.
— Это из-за его расположения?
— Нет, из-за того, что Ларн — это Ларн.
Файлер отошел, и Таул подивился его способности шагать так твердо по шаткой палубе. Сам Таул остался на носу, где ветер и дождь били прямо в лицо. Он смотрел вперед, стараясь разглядеть на горизонте остров, но это ему не удавалось. Однако он знал отчего-то, что Ларн близко: остров манил его, притягивал к себе. Таул глядел в свинцово-серую пелену моря и неба, и ему становилось страшно.
Он не знал, долго ли стоит так, подвластный всем стихиям, но резкий окрик вырвал его из раздумий.
— Эй ты, рехнулся, что ли? Тебя ж продует насмерть! — кричал Карвер. — Ступай-ка вниз, капитан тебя зовет.
Таул внезапно почувствовал, что весь продрог, а плащ промок насквозь. Небо стало еще темнее, волны — выше, и дождь налетал на судно широкими полосами.
— Вот что Ларн-то делает, — пробормотал Карвер, когда Таул стал спускаться вниз.
В капитанской каюте, теплой и уютной, пахло старой кожей и ромом.
— Помилуй нас Борк! Ты промок до костей, парень. Зачем ты столько торчал на палубе? — Капитан налил Таулу полный кубок рома и подал ему грубое одеяло. — Снимай свой плащ и закутайся вот в это. Задумался, видать.
— Я думал о Ларне.
— Не ты один, парень. Ларн — такое место, что из головы его выкинуть трудно.
— Вы бывали здесь прежде?
Капитан кивнул:
— Подходил близко еще мальчишкой — и с тех пор он не оставляет меня в покое.
— Зачем вы тогда подходили к острову?
— Я впервые шел кормчим и был совсем еще зеленый. Мы плыли в Тулей, но я так трусил, что сбился с курса. — Капитан хлебнул рому и умолк так надолго, что Таул удивился, когда он заговорил опять. — Однако не могу сказать, что я об этом сожалею. Я и посейчас думаю, что это судьба вела корабль в то холодное, ветреное утро — не я. — Квейн со стуком поставил кубок на стол, Дав понять, что больше говорить об этом не станет. — Завтра будешь на острове. Но если море не успокоится, ты, само собой, высадиться не сможешь. Никто, если он не сумасшедший, не выйдет в такие волны на утлой лодчонке. Я начинаю думать, что сам лишился разума, когда привел сюда «Чудаков». — Капитан подлил себе рому. — Ты пей, парень, пей. Ром согреет тебя лучше всякого огня. — Таул послушался и убедился, что капитан говорит правду, — тепло прошло по телу до самых пят. — А коли высадишься, тебе уже известно — я жду тебя только сутки, не больше. Уж очень предательские тут воды. Я кладу голову на плаху, бросая здесь якорь. Понятно, если море к утру не уймется, то никакой якорь нас не удержит. Впрочем, это забота не твоя. Я просто хочу, чтобы ты хорошо меня понял. Если не вернешься через сутки — я уйду, и помоги тебе Борк: застряв на Ларне, ты можешь просидеть там много месяцев. — Взгляд капитана был тяжел.
— Я все понимаю, капитан. На остров я решил ехать один — у вас и так одного человека не хватает. Грести я и сам могу.
Капитан, проворчав что-то, налил рому им обоим.
— Молись, чтоб море утихло, парень.
Тавалиск совершал послеполуденную прогулку по дворцовым садам, которые славились своей красотой по всему востоку. Тавалиска, однако, больше занимало то, что он ел, нежели окружающая его красота. Слуга в ливрее нес за ним блюдо с куриной печенкой.
— Смотри, чтобы на печенку мухи не садились, — сказал Тавалиск, подзывая слугу, — свежий воздух возбуждал аппетит. Выбрав особенно крупный сочный кусочек, архиепископ сунул его в рот. Печенка была такая, как ей и полагалось, — нежная и лакомая. Тавалиск тяжело вздохнул, увидев, что к нему приближается его секретарь Гамил. — Пойдем-ка отсюда, мальчик. — И архиепископ устремился в противоположную сторону, хлопая на ветру своими просторными одеждами. — Только не урони блюдо, — предостерег он слугу, сворачивая на окаймленную живыми изгородями дорожку. Однако ноги Гамила оказались проворнее, чем у Тавалиска, и секретарь вскоре догнал беглецов. — Гамил! Что ты здесь делаешь? Я не слышал, как ты подошел. А ты, мальчик? — Слуга, повинуясь взгляду Тавалиска, замотал головой. Архиепископ взял с блюда еще кусок печенки. — Хотя тебя трудно не заметить в твоем красивом новом наряде. Шелк, если я не ошибаюсь. Я и не знал, что так хорошо тебе плачу.
Гамил слегка покраснел.
— Я приобрел его задешево, ваше преосвященство, — на рынке.
— Я не уверен, что мне нравится, когда мои секретари одеваются лучше меня. — Архиепископ, разумеется, преувеличивал: таких тонких тканей, которые носил он, нельзя было купить во всем Рорне. — Ну, говори, зачем пришел. — Тавалиск выплюнул хрящик.
— По поводу рыцаря. — Гамил стряхнул хрящик со своего платья. — Мои шпионы...
— Твои шпионы, Гамил? — прервал Тавалиск. — У тебя никаких шпионов нет — они есть у меня. — От маленьких глаз Тавалиска не укрылось враждебное выражение на лице секретаря, но он сделал вид, что ничего не заметил, и принялся выбирать себе новый лакомый кусочек.
— Ваши шпионы подтвердили наши подозрения, ваше преосвященство.
— Какие подозрения? — Тавалиск отвернулся, чтобы полюбоваться поздним, недавно раскрывшимся цветком.
— Старик действительно оплатил корабль, отплывший на Ларн.
— Это и вправду интересно. Как по-твоему — знает Старик, что я установил слежку за рыцарем? — Тавалиск сорвал цветок, понюхал и отшвырнул прочь.
— Думаю, что знает, ваше преосвященство.
— Даже если бы Старик не был другом Бевлина, я не удивился бы, что он помог рыцарю для того лишь, чтобы досадить мне. — Тавалиск наступил на цветок, вдавив нежные лепестки в землю. — Он знает, как мало любви я питаю к рыцарям. Не то чтобы Старик сам стоял за них горой, но порой он не прочь заключить с ними сделку.
Тавалиск двинулся вперед, предоставив слуге следовать за ним. Поскольку патрон его не отпустил, Гамил поневоле зашагал рядом. Чуть позже Тавалиск остановился, чтобы покопаться в блюде.
— Кстати, Гамил, что слышно о ворожбе, которой занимался некто в ту памятную ночь? — Тавалиск подбросил печенку в воздух и ловко поймал зубами.
— Нашлись люди, ваше преосвященство, которые в ту ночь тоже слышали отзвуки. Я поговорил с той, что понимает в таких вещах, — она уверена, что отзвуки пришли с северо-запада.
— Вот как. Если я не ошибаюсь, на северо-западе у нас только и есть что Четыре Королевства. Этот плодородный уголок нашего мира полностью принадлежит им. — Тавалиск принялся бросать печенку птицам. — Как скоро ты сможешь связаться с моими шпионами там?
— Если в Четырех Королевствах произошло нечто необычайное, я скоро узнаю об этом, ваше преосвященство.
— Если в том, что случилось той ночью, повинен лорд Баралис, мне придется пересмотреть свое мнение о нем, Гамил. Тот чародей обладал большой силой. И требует пристального наблюдения, кто бы он ни был. Люди, лишенные честолюбия, редко становятся чародеями. — Тавалиск, которому наскучило просто кормить птиц, стал целить кусками печенки в них. — Тем настоятельней необходимость выяснить имена врагов Баралиса.
— Еще несколько дней — и я это узнаю, ваше преосвященство.
— Хорошо. Могу ли я дать тебе небольшой совет, Гамил, прежде чем ты уйдешь?
— Разумеется, ваше преосвященство.
— Красное тебе совсем не к лицу — оно делает твои оспины еще заметнее. На твоем месте я попробовал бы зеленое. — Тавалиск мило улыбнулся и повернул обратно к дворцу.
Лорд Мейбор чувствовал себя намного лучше. Одышка все еще донимала его, и в горле саднило, но руки присланной королевой знахарки, втирающие теплые масла в его кожу, потихоньку исцеляли его. Знахарку нельзя было назвать красавицей, и первая ее молодость уже миновала, но ее искусные пальцы делали ее для Мейбора самой желанной на свете.