А теперь на нем появилось еще одно клеймо. Неужто Ларн как-то изменил его? «Будь осторожен, когда речь зайдет о цене», — сказал ему Старик. Или Ларн сделал с ним что-то, о чем Таул сам не знает? Он по-прежнему в полном здравии — если не душевном, то телесном. Быть может, в его взгляде отпечатались муки оракулов — так, как отпечатались они в душе? Чем больше Таул думал об этом, тем больше хотелось ему повидать Бевлина. Мудрец поможет ему, мудрец будет знать ответ.
Таул послал лошадь вперед, торопясь добраться до Несса. Несс лежит не дольше чем в двух днях пути, а оттуда всего несколько дней до Бевлина.
— Таул! — прервал его думы мальчик. — Ты едешь слишком быстро. Твоя лошадь не привыкла бегать по горам.
— Не учи меня, как ездить верхом, малый, — рявкнул Таул, сам того не желая.
— Да что с тобой такое? — испуганно спросил Хват, и Таул пожалел, что не сдержал себя.
— Не обращай на меня внимания, Хват. Я сержусь не на тебя. Просто мне о многом надо подумать. — Он придержал лошадь. — Может, остановимся и пообедаем? Вон там, впереди, виден лужок — лошади смогут попастись.
На лице Хвата, к радости Таула, отразилось большое облегчение.
— У меня еще остались козлятина и сыр, — сказал Хват, спеша угодить другу.
— Вот и славно! — с деланным весельем воскликнул Таул. — Я съем сыр, а ты — козлятину.
— Опоздал, — сказал Хват, запихивая в рот последний кусок сыра.
— Между прочим, Хват, ты никогда не рассказывал мне о своей жизни в Рорне. — Таул довольствовался ломтем жареной козлятины. Ее вкус не улучшился после того, как она сутки провалялась в котомке у Хвата.
— А что тебе рассказать? — громко рыгнув, спросил Хват.
— Как ты, к примеру, оказался на улице?
— Да очень просто, Таул. Куда еще податься парню, не обученному никакому ремеслу, как не на улицу? Начинал я затычкой.
— Что такое «затычка»? — Таул прилег на траву, запахнувшись в плащ, — становилось все холоднее.
— Чему вас там учат «на болотах», только торф резать, что ли? Затычка — это тот, кто работает на бегунца. А бегунец, — терпеливо пояснил Хват, — собирает подати для Старика. О Старике-то ты, надеюсь, слышал?
— И что же ты делал, когда был затычкой?
— Ну что... собирал деньги, бегал с поручениями, носил записки, засыпал кровь опилками... мало ли что. Я тогда был сопляком, и платили мне мало — потом-то я продвинулся.
— Продвинулся куда? — Таул не понял, шутил Хват или нет, говоря об опилках. Мальчишка произнес это так, между прочим — вряд ли он острил.
— В караульщики. Да не у кого-нибудь — у самого знаменитого рорнского вора. — Хват умолк, явно ожидая вопроса.
— Это у кого же? — подыграл ему Таул. Хват прижал палец к носу.
— Не могу назвать тебе его имени, друг, — потому-то он и знаменит, что ни разу не попался. Он взял с меня клятву молчать и сказал, что меня поразит дурная болезнь, если я хоть кому-нибудь скажу его имя. Это он научил меня всему, что я знаю. Он же дал мне это имя. Сказал, что я парень способный и что имя должно быть мне под стать. С тех пор меня все зовут Хватом, — с гордостью произнес мальчик. — Он был великий человек и непревзойденный вор.
— С чего же ты взялся шарить по карманам?
— Караульщиком много не заработаешь. Это почетная должность, но не денежная. Один хороший приятель предложил мне пойти в карманники, и я согласился не раздумывая. — Хват растянулся на земле и собрался соснуть, давая понять, что его рассказ окончен.
Таулу хотелось узнать, о многом ли Хват умолчал, — в словах мальчишки он не сомневался, но чувствовал, что Хват придерживает кое-что про себя. Но Таул, как никто, понимал, что не обо всем можно рассказывать, поэтому не стал больше задавать вопросов и дал Хвату уснуть.
Ночь Мейбор провел в спальне своей дочери. Он привык к виду крови на ратном поле, он видел отрубленные части тела и солдат, рассеченных на куски, — но зрелище освежеванного тела в его постели оказалось ему не под силу. Он кликнул слугу, Крандла, и тот одел его и увел, пока не унесли тело.
Мейбор не мог даже подумать о том, чтобы лечь спать в той кровати, где лежала мертвая Лилли, и дожидался капитана гвардии в комнате Меллиандры. Тот явился, предусмотрительно захватив с собой кувшин крепкого вина. Мейбора, разумеется, никто не подозревал. Он был лорд, а жертва — всего лишь служанка.
Сам Мейбор хорошо знал, кто совершил это злодеяние и почему, но ничего не сказал гвардейцу: лорды должны улаживать свои распри между собой. Мейбор не желал нарушать этот неписаный закон. Он сам разберется с Баралисом.
Королевский советник горд, а гордый человек не любит проявлять слабость. Когда Мейбор пригрозил Баралису мечом, тот дрогнул — и горничная Лилли заплатила жизнью за это минутное унижение. Мейбор проклял себя за то, что не зарубил тогда Баралиса.
Мейбор устал. Он долго не спал, но дело заключалось не только в этом. Он устал получать удары от Баралиса, устал разыскивать свою дочь. Он запустил пальцы в седеющие волосы, думая, чем ответить на последний выпад королевского советника. На сей раз Баралис перешел все границы. Он, конечно, не сам это сделал — он слишком брезглив, чтобы марать руки кровью. Он наверняка поручил эту работу своему недоумку Кропу.
Мейбору казалось, что Баралис стоит за всеми недавними событиями, расстраивая его, Мейбора, планы и пытаясь его отравить. Мейбор сидел на постели в глубокой задумчивости. Надо будет вести себя более расчетливо. Он должен сравниться умом и хитростью с Баралисом, если хочет его одолеть. Королевский советник взял на вооружение двуличие и интригу — пора и ему, Мейбору, прибегнуть к тем же методам. Он улыбнулся бледной, бескровной улыбкой. Он побьет врага его же оружием.
— Ваша милость.
Мейбор вздрогнул, увидев слугу, и сказал с тяжким вздохом:
— Чего тебе, Крандл?
— Королева требует вас к себе.
— В этот час? — Слуга кивнул. — Беги скорее ко мне и принеси тот новый костюм, красный с золотом. Живо!
Слуга повиновался, а Мейбор, став перед зеркалом, принялся приглаживать волосы и чистить зубы сухой тряпицей.
Слуга мигом вернулся и стал одевать своего господина. Крандл прихватил с собой пахучие масла для укладки волос и веточку розмарина для освежения дыхания. Мейбор, удовлетворенный своим видом, отправился к королеве.
Из крыла, где жили придворные дамы, он спустился во двор, отделявший мужские покои от женских. Там маячила знакомая фигура — его сын Кедрак. Мейбор не сомневался, что сын пришел предложить свою помощь в отмщении за то, что произошло ночью. Кедрак был чернее тучи — Мейбор, не имея времени точить с ним лясы, продолжил свой путь.
— Отец! — крикнул Кедрак так, что Мейбор остановился. — Вы бежите от своего сына? — Юноша говорил холодным, вызывающим тоном.
— Меня ждет королева, Кедрак. Поговорим после.
— Нет, отец, сейчас, — прошипел сын. — Девушка, которую нашли с ободранной кожей в вашей постели, была горничная по имени Лилли? — Мейбор молчал. — Это так?
— Да, это была она. Но это никак не должно задевать тебя, сын мой. Она была обычной потаскушкой — не из-за чего впадать в гнев.
— Вы правы, она была потаскушкой. Я сержусь не на нее, а на вас, отец. — В голосе Кедрака звучало презрение. — Вы увели ее прямо у меня из постели. Вам что, было невмоготу или вы хотели этим что-то доказать?
Мейбор ударил сына по лицу.
— Как ты смеешь так говорить со мной?
Кедрак вызывающе улыбнулся, держась за щеку, на которой остались следы отцовских пальцев, посмотрел Мейбору в глаза и пошел прочь.
Мейбор вздохнул с облегчением. Кедрак слишком горяч, слишком горд. Нельзя позволять женщине, особенно простой служанке, становиться между мужчинами. Однако Мейбор должен был признать, что с большим удовольствием отвесил сыну оплеуху. Ничего, мальчик скоро опомнится. Мейбор ускорил шаг — он не мог больше заставлять ждать королеву.
— Войдите, — молвила она, и Мейбор, войдя в роскошный чертог, низко поклонился ей.
— Желаю вам доброго дня, ваше величество.
— О, лорд Мейбор! — Королева ласково улыбнулась ему и протянула руку, которую Мейбор поднес к губам. — Меня глубоко огорчило известие о несчастье, случившемся в вашей комнате. Скажите, лорд Мейбор, не догадываетесь ли вы, кто мог совершить это бесчеловечное деяние?