— Мистика: 10
— Физподготовка: 9
— Философия: 0
Пустота напротив философии сменилась нулем, и тогда я уже заметно расслабился. Зачет был в кармане.
А значит, теперь можно было общаться с господином преподователем… чуть более свободно.
— Что ж, давайте посмотрим ваши записи, молодой человек.
— Давайте, — кивнул я.
Тучнин взял мой билет и листок бумаги, на котором я тезисно накидал ответы. Бросил на мои записи короткий взгляд…
— Н-да, пожалуй, слишком специфические вам достались вопросы… — протянул он. — Вряд ли результат будет объективным… Лучше так сделаем.
Он стал рыться в стопке с билетами. Перевораачивать один за другим, явно пытаясь что-то отыскать.
— Вот оно! — выбрал он один билет, а следом и второй. — Пусть будет первый вопрос из этого билета, а второй из этого. Ну и, думаю, нет смысла в подготовке. Все-таки ваш род, Михаил Романович, уже показал себя как не особо надежный. Вдруг умудритесь спасть у кого-то из однокурсников? Так что слушаю вас.
Вопросы в билетах оказались такие:
1. Решите уравнение Эйнштейна вида…
2. Опишите влияние факторов транскрипции в цепочках ДНК вида…
В обоих случаях ниже шла по большей части клинопись, которую я понимал очень и очень условно.
Чего, собственно, и следовало ожидать.
Мы разбирали с тобой уравнения Эйнштейна, — заметил Старик.
Ну, разбирали, — согласился я. — Если бы у меня было часа три времени и справочники под рукой, может я чего-то и ответил бы.
Один час теоретической физики каждый день в течение следующей недели.
Почему-то именно чего-то такого я и ожидал.
Хорошо, — вздохнул я мысленно. — Пей мою кровь.
— Какие-то проблемы, Михаил Романович? — усмехнулся Тучнин. — Могу сменить вопрос, но тогда придется заранее снизить вам балл…
— Да нет, я думаю, что должен попытаться, — ответил я.
Ну а после стал диктовать. Частично сам, но во многом, надо признать, просто дублируя слова Старика.
На первом же предложении «ноль» по философии в карточке превратился в единицу. А сразу после нее в тройку. Тучнин сначала, кажется, не понял, что происходит. Опомнился он, только когда оценка в карточке дошла до пятерки…
— Стойте, молодой человек! — перебил он. — Все это, конечно…
Он явно растерялся. А после резко схватился за один из своих артефактов. К чему-то прислушался, меря меня взглядом.
— … крайне подозрительно. И мы, конечно, не можем засчитать…
Но карточке на его уточнения явно было до одного места. Пятерка на ней появилась и исчезать не собиралась.
Правда, в случае неправильных ответов отметка еще могла понизиться. И Тучнин, видимо, тоже об этом вспомнил.
— Это все, разумеется, теория… — пробормотал он. — Как насчет частного случая? Давайте возьмем спутник, вращающийся вокруг планеты со стандартной силой тяжести и объект, двигающийся по поверхности этой планеты… Посчитайте, какое искажение времени нужно будет учесть при определении координат объекта…
— Как скажете, — отозвался я.
Спустя тридцать секунд пятерка скакнула уже до восьмерки.
— Точные науки, безусловно, переоценивают… — выдавил Тучнин из себя после долгой паузы — Особенно в нашем мире, где капля Краски способна перевернуть с ног на голову любые прежние представления…
— Так может вы спросите о чем-то, касающемся физики Краски? — предложил я тут же. — Ну или просто перейдем ко второму вопросу…
— Нет-нет, не стоит, — торопливо отозвался Тучнин.
Чем, кстати, допустил промашку. ДНК-то, ладно, а вот про Краску я особо ничего сказать бы не смог. Под микроскопом мы со Стариком ее конечно разглядывали. Но о глубоких знаниях тут речь точно не шла. Не дошли еще до этого руки.
— Пожалуй, нам стоит обратиться к другой области знаний. Вы знакомы с транзакционным анализом?..
Ну и дальше так и пошло.
Тучнин, надо отдать ему должное, оказался настоящим уникумом. Философ обладал поразительно широким кругозором. Причем в большинстве областей мог похвастаться знанием тонкостей. Понимал не только общую канву, но и глубинную суть. И потому мог задавать такие вопросы, на которые даже профессионал в сфере не всегда сумел бы ответить.
Вот только встретился он с по-настоящему непоколебимым оппонентом. Старик отвечал на вопросы со спокойствием фундамента, на котором стояли стены Императорской Академии Наук. И если поначалу я еще добавлял что-то от себя, то быстро бросил это дело, предоставив ему отдуваться самому. Момент был более чем принципиальный. И мне очень не хотелось уступать.