— Я уже посмел догадаться, господин почетный советник, что вы хотите отдать мне своего сынка в ученики, как отдают сыновей в ученики к ремесленникам.
— Ну, конечно же, господин Пихтельбанд. Слава о вашей величайшей мудрости докатилась до самых отдаленных уголков нашего отечества. И я уверен, что она уже преодолела его рубежи.
Эти слова господин Клюгер произнес стоя.
— Буду краток! Я был бы весьма горд и считал свой отцовский долг выполненным, если бы…
— … если бы хоть частица моей мудрости передалась сему отроку, — закончил за него философ и рассмеялся. Впрочем, вполне дружелюбно.
— О! да!
Господин Клюгер поднял указательный палец к потолку, словно призывая в свидетели вышние силы. Он в очередной раз был поражен: сейчас прозорливостью мудреца.
— Ну что ж, господин Клюгер! Уверяю вас, что это не такое уж и невозможное дело, как это могло бы вам представляться. Хотя не буду скрывать правду, оно займет несколько лет. И с некоторыми привычными занятиями вашему сыну придется расстаться.
— Ну да! Неужели возможно надеяться?
Философ потер ладони так, как это делают в предвкушении вкусного обеда.
«Снова символический жест!» — подумал господин Клюгер. Ничто в поведении философа не могло укрыться от его цепкого взгляда.
— Не только надеяться, но будьте в полной уверенности, что через несколько лет ваш сынок так начнет дедуцировать и индуцировать, расширяя рефлексию до пределов трансцендентального существования, что заткнет за пояс любого заштатного преподавателя философии. А со временем и…
— О! неужели!
— Я думаю, господин Клюгер, что мы оставим на несколько минут юношу в одиночестве и перейдем в мой кабинет, чтобы решить сугубо меркантильные вопросы. Для него, я думаю, это будет слишком скучно.
— Разумеется! Само собой! Конечно же!
Господин Клюгер поспешно соскочил с кресла. Даже подпрыгнул на месте. Ему еще не верилось, что всё разрешилось столь быстро и легко. До этого момента его воображение рисовало самые ужасные картины: и высокомерный отказ, и строгий экзамен, который его оболтус ни за что бы не выдержал, после чего они с позором были бы выгнаны из обители высокой мысли, и ехидную насмешку…
Они тут же ушли. Иоганн широко зевнул, сделав только одно усилие: не сопровождать зевок громким звуком, который мог бы оскорбить взрослых, а на его голову обрушить их негодование. Ученые труды его не интересовали, и он даже не пытался прочитать на корешках их названия, зная, что всё это заумная дребедень, от которой только сводит скулы и тянет в сон. «По всей вероятности, я крепко влип, — думал он вяло, покачивая ногой. — И далась отцу эта философия! Нет! Права тетушка. Лучше уж рубить мясо или набивать фаршем кишки. Хотя тоже ничего хорошего. Представляю, какая там вонища! А вот было бы хорошо…» Но что хорошо Иоганн никак не мог решить. Он только отчетливо представлял плохое. А лучше всего было бы устраивать конкурсы по плевкам на пустыре, слушать и стараться запомнить срамные анекдоты и, чтобы по ночам приходила Грэтхен, тайком ото всех.
Ох, уж эта Грэтхен! Иоганн томно потянулся и почувствовал, какое тепло разлилось внизу живота. Он прикрыл глаза и стал вспоминать сладостную ночку. Во всех подробностях. Неужели такого никогда не повторится?
Дверь скрипнула. Это заставило его стремительно закрыть ладонями вздыбившийся бугорок. Вот было бы позора, если бы они увидели это! Отцовское лицо говорило об удачном завершении сделки, чему он был, несомненно, рад. В этот раз господин Клюгер шествовал первым.
— Иоганн! Сын! — торжественно проговорил он и с вытянутыми руками направился к нему.
Иоганн поднялся, продолжая прикрывать руками то, что могло бы оскорбить взоры посторонних и вообще было очень некстати в данной ситуации.
— Уважаемый господин Пихтельбанд дал свое согласие взять тебя в свои ученики. Отныне ты будешь учиться на философа. Мы чрезвычайно вам благодарны, господин Пихтельбанд. Я уверен, Иоганн, что ты будешь прилежным и способным учеником. И никогда не огорчишь своих родителей. Я уверен, что ты во всем будешь повиноваться воле своего мудрейшего учителя, и у меня никогда не будет повода быть недовольным тобой. Признаюсь честно, я уже сейчас начинаю гордиться тем, что ты мой сын.