— Такого не может быть! — искренне удивился Иоганн.
— Еще как может быть! У нас настоящая Мекка для царствующих особ. Но по правде говоря, в основном едут инкогнито. Но мы тут тоже не лыком шиты. Конечно, особы не хотят тревожить горожан. И поэтому заранее не оповещают, что к нам едет такой-то и такой-то. Но земля слухом полнится. И все горожане знают, что приехал принц такой-то или лауреат такой-то премии, или еще какой-то шишка.
— Одного я не пойму, — проговорил Анатоль, водивший палочкой по песку, — как такой величайший человек живет в нашем занюханном городишке? Ему же место где-нибудь в ого-го!
— Дурак ты, Анатоль! — проговорил Серж. — Ох, и дурак! Да ему всё по барабану: парижи эти, берлины, амстердамы всякие. Если личность гениальная, она и в берлоге останется ею. А столичная суета, знаешь, как мешает этому, это же гибель мыслительному процессу, творческому созиданию! Если уж сюда едут и едут, то живи он в Париже, ему только бы и оставалось, что принимать визитеров, а на всё остальное время бы не оставалось.
— Ничего себе, Вано! Ты ученик самого Пихтельбанда! Трудно даже поверить!
Фриц, не скрывая восхищения, глядел на Иоганна, как на какого-то инопланетянина.
— Ну, это… может быть, ты уже того?
— Чего того? — переспросил Иоганн. — О чем ты?
— Ну, типа того, что тоже знаменитость. Труды там ученые пишешь?
Иоганн смутился. Никогда бы не подумал, что его могут заподозрить в подобном. Он, кроме обязательных заданий в гимназии, пока еще ничего не писал, не считая, конечно, нескольких писем товарищам, которые уехали в другие места.
— Да что вы, ребята! Никаких у меня трудов нет! Я и сам, после того, как вы мне рассказали о господине Пихтельбанде, удивляюсь, как он взял меня в ученики. Мы с ним совершенно не были знакомы. Отец же мой — самый заурядный бюргер, имеющий известность только в пределах нашего городка, никогда не кончавший никаких университетов.
Но по глазам новоиспеченных товарищей было видно, что они не слишком поверили в его уверения, вероятно, списав это на излишнюю скромность. Их так и подмывало сказать: «Ну, поливай нам! Вешай лапшу на уши! Давай старайся! Ну, мы-то понимаем, какой твой папик — заурядный бюргер. Вероятно, церемониймейстер или главнокомандующий союзными армиями. Если не брать выше!»
Но вскоре разговор перекинулся на обычные для молодых людей темы: где в городе можно купить классное пиво, а где тебе всучат фуфло; кто в городе крутой, а кто лишь гонит волну; кто из девчонок классные давалки, а к кому даже на арабском скакуне не подъедешь; кто сколько обрел бабок в карточной игре. Расставались они уже совершенными друзьями, на прощанье заверив друг друга, что следующую встречу проведут в более теплой обстановке, оторвутся по полной программе. Возвращался Иоганн уже в сумерках, чуть-чуть поблукав, но не решаясь спрашивать случайных прохожих: не известно, как бы они отреагировали в столь позднее время.
— Я вижу, что твоя вечерняя прогулка несколько затянулась, молодой человек. Обычно в это время двери у меня уже на засове.
Такими словами Иоганна встретил Учитель. То ли это было укоризна, то ли простая констатация факта, Иоганн не понял. Да и не старался понимать, потому что не знал еще, что за человек Учитель.
— Но судя по настроению, вечерний променаж оказался удачным. Вероятно, произошла встреча с туземцами, которые наплели про меня Бог весть что. Я тут легендарная личность.
Щеки Иоганна загорелись.
— О! нет! Не подумай, что я тебя укоряю, что ты совершил какой-то дурной поступок. Сходиться и общаться с людьми необходимо. Даже с отпетыми мошенниками, отбросами общества. И всё-таки всегда нужно оставаться самим собой и не попадать под влияние чужих чар. А это так легко случается в твоем возрасте. Множество людей, особенно если это сильные личности, ставят своей задачей подчинить себе других людей, подавить их волю. Так было, есть и будет всегда. На этом и построена, так называемая, цивилизованная жизнь. Для очень многих людей, пожалуй, для большинства является естественным состоянием подчиняться другим, выполнять их приказы, ожидать от них решения проблем. Без этого бы жизнь в обществе превратилась в анархию. Но это ни в коей мере не должно касаться философов. Философ, выполняющий чужие приказы, перестает быть таковым. Когда он попадает под чье-то влияние, он заканчивается как мыслитель: за него мыслит уже другой. Среда, в которой существует философ, это независимость. Он должен быть суверенной личностью. Внешней независимости не существует: мы зависим от работодателей, горничной, полиции, соседей…
— Но возможна ли внутренняя свобода? — спросил Иоганн.