- Всяких. В том числе и покойных. Как состоявшихся, так и потенциальных. Ты пропадешь - и твою спишу.
- Вот только не надо, - сказал Иван, слюнявя палец и листая тетрадь. - Да у тебя тут все подряд идет. Кто тут покойный, а кто нет? И потом, мне даты нужны.
- Зачем? - быстро спросила Шурочка.
- Надо ж кому-то разобраться с этим, - сказал тогда прямо Иван. - Люди гибнут, и никому до этого дела нет. Ни ментам, ни профсоюзам. Ни самим гибнущим. По фигу всё.
- По фигу, - согласилась с ним Александра. - Въедливый ты, Иван. Быстро в жизни разочаруешься.
- А я ею и не очаровываюсь. Поэтому и разочарование мне не грозит. Даты могут быть совершенно не те. Например, он сегодня погиб, а списано через неделю.
- Нет, - сказала Александра. - Хоронят обычно на третий день. Я после поминок прихожу сюда. Плачу и списываю, плачу списываю.
- Всегда?
- Всегда. Это как ритуал. Вернее, так: домой идти - страшно дома одной. Мишку рано из садика забирать. Вот и иду сюда. Здесь люди, все-таки.
- Есть и злодеи средь этих людей, - вставил Иван.
- Так что смотри, - продолжала Александра, не обратив внимания на его вставку. - Где страница слезами залита, там и ищи.
- Здесь за какой период? - заглянул Иван в начало журнала.
- За полный. Я почти что два года здесь кладовщицей работаю. А до этого другой период был.
- Какой?
- Тебя не касается.
- Дай-ка ручку твою. Я чистый лист отсюда вырву?
- Я те вырву. Видишь, прошиты и пронумерованы все. Я тебе чистый дам.
Первой вписал Иван фамилию сварщика. Проставил дату напротив нее. Ниже - Самолетова В., фасовщица. Правее - дата напротив нее. И так далее, отыскивая страницы со следами слез.
Апрель. Действительно, был от трупов свободен апрель. Но март и февраль - отягощены. И январь. В месяц по одному. Аккуратно в конце первой или в начале второй декады. Следующий был октябрь, а декабрь и ноябрь, таким образом, выпали. Затем три предыдущие пред октябрем месяца подряд шли трупы. В течение предыдущего года их было... Вот и здесь плакала, закапала страницу всю.
Итак: октябрь, сентябрь, август, июль. Далее: май, апрель, февраль, январь. Итого за прошедший год: восемь тел. В пределах восьмых - двенадцатых чисел. А в этом уже пятеро, хотя только первое полугодие подходит к концу. Статистика за этот год обещает быть более впечатляющей. С опережением идем. Правильно, что народ валом сюда не валит. А наоборот: валом - отсюда.
Кладовщица, подперев подбородок рукой, наблюдала за его писаниной. Иван был так увлечен, что не всякие ее реплики достигали его ушей.
- Монахов... Хороший был мужик, - комментировала Александра. - Электрик, лет сорока. Все умел починить.
- А это... Коробко... Тоже мужик?
- Ах, да что такое мужик? Вжик - и нету.
- Так ты не замужем? - догадался Иван.
- Нет. Все мужчины - обманщики. А Коробко - женщина, - продолжала она.
- Дай-ка другой листок. Я их по порядку перепишу.
Итак: этот год. Предыдущий год. Год, предшествовавший предыдущему. Или в таком порядке: предшествовавший, предыдущий, текущий. Соответственно, случаев: четыре, восемь и пять. Этот период открывался у Александры Федоровны в предшествующем году, июлем. Поэтому и трупа четыре всего. И числа с удивительной регулярностью выпадают почти те же. Словно месячные. Словно сама баба-смерть мечется, мочит нас, отличаясь в критические дни особой нервозностью.
- ... а этот циничный лозунг: 'На свободу с чистой совестью'? - достигало ушей Ивана кое-что из реплик Александры, не относящихся к делу.
- Так он у тебя сидит? - рассеянно спросил Иван.
- Нет. Отсидел уже. Только совсем бессовестный вышел.
- Мишкин отец?
- Отец... - Она опять сморщила нос и выдвинула губу. Ивану до смерти захотелось ее за эту губу ухватить. Губами. - Отец. Но ушел от ответственности, - сказала она.
- Черт. Ручка не пишет. Другая есть?
- В столе. Я такая, как ты была. Может, на год моложе. А он... Обещал, что не сделает больно - сделал. Обещал, что не сделает ребенка - сделал! Обещал, что не сделает ноги - сделал!!
Она с четверть минуты смотрела в лицо Ивана почти что с детской обидой, потом опять уперла локоток в столешницу, подперла рукой голову. Нет, определенно она ничего. Можно с ней что-нибудь закрутить. Занять свое место в ее мирке - между Микки Рурком и Микки Маусом.
Еще раз: дата - труп, дата - труп. Там, где против даты трупа не было, Иван даже прочерк ставить не стал, уверенный, что если копнуть, то и труп отыщется. В любом из других четырех цехов. Или вообще за территорией предприятия.
Кроме сварщика и фасовщицы была еще крановщица, электрик, слесарь. Были и другие профессии.
- Да, - вспомнила Шурочка. - Можешь на ноябрь нормировщицу записать. В ноябре ее угораздило. А в журнале нет, потому что ей спецодежда не положена. А не положена - потому что в конторе сидит. В своем, самом красивом, на работу приходит. Приходила, - поправилась она.
- Число? - быстро спросил Иван.
- Не помню. Но сразу же после праздников.
- Числа десятого?
- Так ты думаешь, не совпадения?
- Да ты сама посмотри, - ткнул ее носом Иван в свой список. - Мрут с регулярностью месячных.
- У меня месячные только что прошли. Думаешь, это я их мочу?
- Ни на кого я не думаю, - сказал Иван. - Ни следов, ни умысла. Не за нарушения же трудовой дисциплины мочит их случай. Или бог. Ни на кого я не думаю. Слушай, а те, другие, тоже ночью?
- Да, - сказала Шурочка. Но тут же поправилась. - Нет. В основном - ночью. Но, например, Коробко - среди бела дня.
- И свидетели были?
- Как же, были. Полно. Вагон на склад подавали под разгрузку. На эстакаду. Она с эстакады прямо на рельсы и бросилась. Эстакада полтора метра. Грузчики видели. Она учетчица была.
- Так сама, что ли бросилась? Отчего?
- От обиды на жизнь.
- Учетчица?
- Ну да. Считалищица. Ящики пересчитывала. Или мешочки. Всё, в чем сырье подают и продукцию отгружают.
Иван задумался. По всем понятиям эту учетчицу надо бы вычеркнуть, раз сама. Хотя почему, собственно? В схему не укладывается? А она у тебя есть, схема? Ни схем, ни версий. Даты одни. Если б не даты, то и подозрений не было б. Да и подозрения, они обычно на кого-то падают. А тут им и упасть не на кого. Просто недоумение по поводу дат. Версия насчет месячных - не всерьез.
Он и сам не заметил, как в разговоре с собой перешел на ментовский тон. Сменил его, покуда не стал для него этот внутренний мент второй натурой.
- Фасовщица, считальщица, крановщица. Нормировщица. Всё щицы какие-то, - с досадой сказал Иван.
- Чем тебе щицы не нравятся?
- Это не мне.
- Я тоже, межпрочим, щица.
- Тогда ты тоже под угрозой. Но я за тобой следить буду. Особенно в критические дни. А они у нас с 8-го по 12-е. Межпрочим. Разброс регулярности - четыре дня.
- Ах, я еще про уборщицу забыла.
- Так-так... Что с ней?
- Пацан ты еще, - сказала Александра, вставая и отпирая дверь. - Тебе на работу пора. Иди.
- Так что с уборщицей?
- Халат забыла ей заменить, вот что.
- Может кто-то еще, неодетый в спецовку или халат...
- Нет. Только нормировщица. Иди, - подтолкнула его кладовщица.
- Я вообще-то знаешь, зачем приходил?
- Я тебя тоже не за этим звала. Не для того, чтоб ты в записях ковырялся.
- А в чем?
- Иди, - в третий раз сказала она. - Придурок. Удовлетворенный жизнью
- А я не возбуждаюсь, - сказал Иван, - если удовлетворение в обозримом будущем мне не светит. Ты б все равно так сразу бы не дала, так ведь? Будем считать, что с первого захода ты отшила меня, ладно?
- Дурак.
- Только что придурок был.
- Растешь в звании.
- В таком случае, позвольте после работы, - церемонно, на вы, предложил Иван, - пригласить вас к себе. На три буквы...