Но ненависть была сильнее страха.
Виктор слишком хорошо помнил самоуверенное лицо молодого японца, нанесшего первый удар. Несомненно, он был лидером группы и по его команде началось избиение. Бывает такое — взглянешь в глаза человека и сразу поймешь — или ты его, или он тебя сломает, вобьет в пол ниже плинтуса, сделает все, чтоб ты сам перестал считать себя человеком. И будешь ты по жизни его сапоги чистить да ворот хэбэшки подшивать, лишь бы не получить очередной порции трендюлей, с некоторых пор тебе положенных и за мнимые провинности, и просто так, оттого, что Великому и Ужасному захотелось кулаки почесать.
— Вот уж хрен тебе! — прошипел Виктор, сжимая в кулаке деревянную заточку и медленно, шаг за шагом приближаясь к раздвижной двери додзё.
Видимо, ни часовых, ни дневальных в японской казарме уставом не предусматривалось. Осторожно, миллиметр за миллиметром отодвинув сёдзи, Виктор ужом вполз в спальное помещение.
В низко висящем бумажном светильнике трепетал крошечный огонек. В его неверном свете лица спящих японцев казались масками трупов. Впечатление усугублялось тем, что все они лежали на спине, вытянувшись по струнке, словно в строю.
«Люди так не спят», — промелькнуло в голове Виктора. Промелькнуло — и пропало. Лишние мысли ни к чему, когда ты уже все для себя решил, просчитал и наглядно представил, как оно будет на самом деле.
Тот самый японец лежал первым в «строю». Похоже, он и вправду был либо ведущим учеником, либо кем-то типа армейского сержанта. Даже во сне его лицо было надменным и самодовольным. И хотя для европейца с непривычки бывает сложно отличить, кто есть кто среди нескольких азиатов, «своего» японца Виктор узнал сразу.
Он не тешил себя надеждой, что ему удастся подкрасться настолько тихо, что японец не проснется. Кто-нибудь по-любому либо шорох услышит, либо сквозняком от распахнутой сёдзи кому-то в пятки надует. По закону подлости все равно кто-то, да очнется, заорет и разбудит остальных.
Виктор сделал ставку на другое.
Если не красться, а быстро подойти к спящему человеку и ударить, тот просто не успеет прийти в себя со сна. Уж пара секунд-то у него есть наверняка. Больше и не надо.
Виктор сделал три шага, коротко замахнулся и, одновременно падая на колено, сверху вниз воткнул черный стержень в глаз спящего.
Почти воткнул…
Заточенное острие замерло в миллиметре от цели.
Потом запястье взорвалось болью. Словно не в подставленную ладонь оно угодило, а в железный ухват врубилось со всей силы.
Рука онемела. Палочка для еды вывалилась из ослабевшего кулака. А снизу, с пола в лицо Виктора неприятно скалился японец — словно оживший череп вурдалака в предвкушении свежей крови.
— Дзантин, — сказал японец.
И ударил.
Указательным пальцем свободной руки в солнечное сплетение…
Наверно, если бы в помещении было чуточку посветлее, тренированный до немыслимой твердости кончик пальца с деформированным от набивок ногтем подобно пуле пробил бы нервный узел и желудок, вызвав паралич дыхания, коллапс и внутреннее кровоизлияние. Какая разница, от какой из трех причин умирать?
Но Виктору повезло. Если это можно назвать везением.
Удар пришелся немного выше…
Грудина резко подалась назад, выдавив воздух из легких. Виктора отбросило, словно он действительно напоролся на пулю, а потом приложило спиной и затылком о стену.
И снова пришла боль.
А вслед за ней — голос.
Тот самый, которого так не хватало Виктору в прошлую встречу с учениками Школы.
Пересилив себя, он разогнулся и с усмешкой смотрел на приближающегося японца, который, по всей видимости, собирался исправить свой промах, специально неторопливо, словно клинок меча, занося выпрямленную ладонь для последнего удара…
Голос стремительно нарастал, погребая под собой всё, что было Виктором, будто поток раскаленной лавы, вырвавшийся из жерла вулкана и стремительно заполняющий старое русло, выжженное предыдущими извержениями…
— Ямэ[34]!!!
На пути огненного потока выросла плотина, немыслимым образом вогнавшая бурлящий поток обратно в кратер.
Но когда лаве некуда излиться, она уничтожает вулкан…
Сознание Виктора взорвалось белой вспышкой, в пламени которой исчезли стены старого додзё, изумленное лицо японца и черная тень слева от Виктора, единственным окриком вырастившая на пути голоса непреодолимую преграду…
* * *