Столь пугающий имперское единство хаос не деле оказывается не столь опасным, поскольку приводит к тому же — к единообразию. Противоположности тоталитаризм — либерализм несмотря на свою непримиримость приходят к схожим результатам, поскольку лежат вне рамок искусства, но в политической и экономической плоскостях.
Спор же: «Венеция» — «Париж» есть спор самого поля искусства, хотя «Венеция» больше тяготеет к Империи, как к отбору устойчивых форм, а «Париж» — к Свободе поскольку предпочитает формы изменчивые: Как место революционное «Париж» может спровоцировать Революцию, развитие которой неизбежно приводит к диктатуре, превращающую «жилище муз» в тоталитарную «Москву». Берлин времен Веймарской республики соперничавший в творческих исканиях и кипении культурной жизни с тогдашним Парижем очень скоро превратился в монолит «арийского искусства».
Увы, «Нью-Йорк» для реального города Нью-Йорка, пожалуй еще хуже чем имперская «Москва» для Москвы. Основанный в XVII столетии город не сохранил ни одного здания от первого века своего существования, лишь пару строений от века следующего, и небольшую часть застройки XIX века где ныне обитают те же художники. Ставшие нерентабельными строения безжалостно сносятся, за каждое более-менее «культовое» задние культурной общественности приходится сражаться. Нью-Йорк постоянно обновляется, избавляется от исторического и культурного наследия в угоду сегодняшней моде и прибыли. Рыночные механизмы еще более безжалостны чем прихоти «великих диктаторов», чем вкусы и воля отдельного человека или партии. Хаос разъедает кристаллические структуры, образуя новые наносы. Хотя к проектированию новых небоскребов привлекаются лучшие архитекторы, дизайнеры и художники — концепция «стеклянного столба» оставляет не такой уж большой простор для «архитектурных излишеств» или художественных фантазий. Мир потребления признает только «сегодня» и ближайшее «завтра», предполагая что здания сколь хороши бы они ни были, будут снесены после истечения срока годности или еще раньше если подскочит цена на землю. Нью-Йорк не способен создавать «вечные ценности искусства», поскольку рынок не ориентируется на столь большие сроки. «Вечность» для рынка синоним слова «никогда». «Нью-Йорк» слишком похож на живой организм, в котором все клетки обновляется помногу раз, то есть рождаются, делятся, отмирают, сам организм тем не менее продолжает жить.
Где же истина? Что же является «истинным искусством»? Об искусстве судят по его высшим образцам — созданиям гениев. Как «выходят гении»? В «Венеции» искусство по определению аристократическое. Именно аристократия — главный принцип организации. «Просвещенная верхушка». Избранный круг допускающий в свою среду столь же избранных, что не отменяет сложной закулисной борьбы кланов, групп, партий. «Заговоров» как главной формы существования аристократии. Покупатель — тоже аристократ. Просвещенный, богатый, родовитый. С врожденным и прилежно воспитанным «чувством прекрасного». Он доверяет выбору иной — «художественной аристократии». Истинный гений конечно ломает такую систему — обычно он не вписывается в клан, группу. Выделяется из цеха и существует одиночкой, сопровождаемый только учениками. Оценить его могут тоже только «одиночки». Даже во времена Да Винчи и Бах таких оказывалось немного.
«Москва» те же цеха, только «генералов» назначает государство, которому нужны «заслуги». Во многом объективно, поскольку оценивают не по внутрицеховой иерархии, но по реальным заслугам — «по делам». Государство властной рукой вырывает художника из зацикленности на проблемах искусства, обращая «лицом к миру». Иное дело что дела художника служат не искусству, но потребностям власти. Поэтому в равной мере на верху может оказаться и гений и посредственность. Современникам и потомкам приходится только строить догадки об «истинном замысле» художника, безотносительно был ли таковой или нет.