«Сон на 29 июня. Я должен убить себя, дав укусить змее. Это очень похоже на жертвоприношение. Мой предшественник заходит в комнату и умирает, упав как боксер после неожиданного нокаута, лицом в пол. Я уже готов принять смерть, но, напуганный — даже так, завороженный — отказываюсь принести себя в жертву. Чувствую невероятное облегчение. Не из-за того, что гибель миновала, а потому, что не делаю то, чего не хотел делать.
Ночь на 1 июля. Проспал интересный сон (что-то про другую эпоху). Вообще, мне часто снятся такие сны. А вот Насте снятся брошенные дома, пустые квартиры. Думаю, это из-за того, что у нас долго не было своего дома. Увы, его нет у нас и сейчас — ведь этот дворец принадлежит России. Настя рассказывала мне про сон, как будто нашла какое-то кладбище, а там среди могил была и её, с именем и годами (конечно, она не запомнила года). Жена говорила, что встала возле могилы и кричала, что вот она, я жива. Мое сердце сжалось, когда она все это рассказывала, все-таки, она натерпелась со мной (но и я с ней!). Лорченкаев говорил, что все писатели равнодушные люди. И я, раз пишу этот дневник, тоже писатель.
7 августа. В поисках кое каких решений по «Окситанскому вопросу», прочитал быстро биографию Алиеноры Аквитанской, в виде исключения на русском (Её Величество очень популярна сейчас, только в моей библиотеке — около 30 биографий) и наткнулся на эпизод, который заставил меня задуматься о современности. Это паломничество Алиеноры с её первым супругом, королем Франции, Людовиком, в Святую Землю. Сейчас оно известно как Крестовый поход, но формально это не совсем точно. Неважно, важно, что я снова вспомнил этот эпизод — когда в ущелье из-за хулиганства и бравады алиенорыных окситанцев вся армия оказалась на грани гибели. И вот Людовик, тихоня, подтягивается на ветвях деревьев на высокий выступ, прижимается спиной к скале и с маленьким щитом и мечом лично отбивается от сарацин около часа. Потом темнеет, неверные уходят (они не знают, кто перед ними). Уф, спасены.
… Кто из нынешних руководителей государств, подумал я, способен на такое? Способен ли на это я? Когда все это началось, не в 20 ли веке? Могу ли я представить пенсионерку канцлера-муфтийку Меркель, которая отправилась в Сирию, и приняла там то ли гибель, то ли плен и вечную неизвестность, как Ида Австрийская? Болтуна и ничтожество Макарон-Ротатуя, который час отбивается от толпы разъяренных евротурок, подтянувшись на дереве, как Людовик? Старого pedo Путин-4646аР— трубящим в рог в Ронсевале или идущим в атаку, как юный Наполеон, того самого Путина А-464аЗ, которого не обossal когда-то только ленивый, и который, сидя в бункере, писал какие-то письма? Представить какое-нибудь из европейских ничтожеств — я даже имен их не знаю — которое гибнет, как брат короля, ворвавшись в египетский дом в запале атаки, и оторвавшись от своих? Могу я представить в роли Цезаря безобидного pissdobol-а Камила Трамабама, трансгендера из уничтоженных ядерными вихрями США?
Как мы дошли до того, что нами правят ничтожества, без исключений, мизерабли, которым даже до опереточного Чаушеску и его жены Елены, отказавшейся отойти от супруга в момент расстрела — как до Луны. Как мы докатились до этого? Что тому причиной? Не мы ли сами? Не страсть ли это человеческого роя к усреднению, анонимного безымянного коллектива, который сбивает все маки, которые возвышаются над остальными, выбирая себе послушных исполнителей. Клоунов и паяцев, болтунов, ничтожных, но зато неспособных подтянуться на ветвях дерева и попробовать сыграть свою игру.
О, Господи, Коллектив — страшнее любого заговора.
Не дай Бог мне оказаться таким же.
Править, полагаясь на совесть.
Сейчас читаю книгу о Варфоломеевской ночи”.
ХХХ
… откинувшись на подушки, Иван Иванович счастливо глядел в потолок. Голова его после работы с документами была пуста, как Царь-Колокол, чей язык отвезли на ремонтные работы в литейную мастерскую в Архангельске. Сверху крутились лопасти вентилятора, нагонявшего в палату свежий ветерок и приятные воспоминания о трущобинской весне (ведь было и хорошее!). На груди Ивана Ивановича покоилась прекрасная головка Алевтины, которая только что исполнила то, что цинично называла «соло на царской флейте». Финальные аккорды этого соло оказались так хороши, что Иван Иванович вспомнил со стыдом, что ничего во время них не помнил. Но в этом - прелесть Алевтины. С ней время останавливается. Иван Иванович понимал, что происходящее не хорошо, но утешал себя тем, что любой рабочий роман укрепляет брак. К тому же, это так естественно и по-человечески, утверждали французские философы и литераторы, к чтению которых Его величество пристрастился.