Установив инвалидную коляску между верхней ступенькой лестницы и следующей за ней — Иван подумал, что назовет ей послеверхней, и что это слово отлично «ляжет» в новый русско-кандапожский словарь, который он сочинял ночами, когда спал на полу станции в уголке, - Учеръёсы уселся поудобнее. Главное, не упасть прежде времени.
Внизу, на станции, послышалось ржание. Это значило, что приближается поезд метро на «бельгийцах».
Так звали новых прекрасных тяжеловозов-коней, заказанных московской мэрией для метро в этом году. Коняги знали свое дело, выглядели инопланетно-крепкими и тащили зараз по 10 вагонов, будучи по 15 скотин в упряжке. Водили их машинисты, шустрые сухонькие киргизы, нанятые новым мэром Москвы, Ахдамлыбек Имбалданом Победоглыдедыевичем в рамках программы «Трудоустройство ста народов вокруг Рашки», входившей в большую национальную стратегию «Россияне своих не бросают». Кони прославились на всю Москву еще и тем, что много sral-и. Оттого в городском метро повис пердухатый дух соломы, зерна, и теплой уютной атмосферы родного кишлака Ахдамлыбека Победоглыевича.
Дух и правда о многом напоминал, впрочем, с горечью подумал Иван. Ведь сам он, Учерьесы, не мылся так давно, что от него пахло примерно так же, как от продуктов жизнедеятельности «бельгийцев». Иван мечтал если не о душе, то хотя бы о возможности растереться снегом, чистым белым снегом, который так мягко ложится на землю в родной Кандапоге... но, увы. В сказке про Русалочку Русалкян, рассказанной Ивану его подчиненным во время войны в Харцхаке, все оказалось правдой! В Москве даже снег оказался грязным и отвратительно неприветливым! И умываться им не имело никакого смысла, только сильнее испачкаешься. Иван грустно покачал головой и, заслышав шаги первой прохожей, торопившейся на первый поезд, приготовился.
Следовало постараться!
Ведь вчера он не справился с управлением коляской, отчего механизм пришлось чинить, и босс трудового коллектива, Зильбертруд, психанув, обещал «наказать Учерьъесы рублем». По словам Зильбертруда, новенький в бригаде оказался самым тупым и непонятливым в техническом плане. Со вздохом Иван подумал, что шеф в данном случае прав. Ведь ему, Учерьъесы, никак не давалось управление инвалидной коляской, этим чересчур сложным механизмом, который Зильбертруд, по его словам, «увел» из квартиры какого-то «старорежимного «очкарика». Не то, чтобы Иван всерьез боялся угроз Зильбертруда, ставшего Учерьъесы в Москве отцом родным, и спасшего Ивана не только от военной полиции (факт дезертирства с войны в Харкцхаке никто не отменял), но и от голодной смерти. Он просто в глубине души чувствовал огромную признательность к этому большому мужчине с маленькими глазками... мужчине, сколотившему в метро бригаду нищих — все происходило законно, по лицензии московской мэрии, что заботилась как о развлечении горожан, так и о поступлениях в бюджет — и который мужчина, несмотря на вспыльчивый характер и привычку, вспылив, пускать газы, обладал и добрейшим сердцем.
Молдаване-паралитики, нанятые в бригаду прошлым летом, так и говорили:
● - Зильбертруд-то наш добряк, - говорили они, подергивая лицевыми мускулами и пуская пену изо рта. - Без ЗильбертрудА на Москве не выловишь и рыбки из пруда.
Молдаване, древний мудрый народ, которому РФ по репарациям подарила 10000 млн тонн золотом (просто их украли в Молдавии свои Зилибертрудяну, поэтому простым молдаванам пришлось ехать работать в Москву, как раньше) как всегда были правы.
Зильбертруд знал в Москве, и, что важнее, в мэрии Москвы, все, всех и вся. Потому их, как его называл сам начальник, творческий коллектив попрошаек и поддельных калек, в Москве процветал.