Кто знает, может, молодая цыганка и права, думал иногда Иван, глядя, как ловко лилипут Рубанок скачет на руках по забитой в час пик станции московского метро, срезая у прохожих кошельки. Не может быть, чтобы нечеловеческая, инфернальная прямо ловкость этого уродца, у которого словно нет позвоночника, не открывала перед ним зияющих перспектив на государственной службе, а то и в культурной сфере в Российской Федерации...
Иван вновь почувствовал легкое головокружение. В чувство его привело легкое похлопывание по щекам.
● Очнись, эй ты, очнись, - говорила женщина, пристально глядя в глаза Ивану.
● Хватит драться, - сказал Иван, садясь у коляски.
Старые знакомые вновь замолчали. Иван опять поглядел на женщину, которая, несмотря на все предпринятые меры предосторожности, все еще выглядела чересчур руssкой. В то же время, Учерьъесы отметил про себя, что руssкая явно добилась в Москве если не успеха, то чего-то очень на него похожего.
На девушкиных ножках алели красивые туфли из кожи литвина. А приличное и дорогое пальто собачьей шерсти, в которое владелица куталась, спасаясь от московской отвратительной погоды, стоило состояние... Наконец, косметика и серьги. Все было кофф иль мо, отметил про себя Иван, который за месяцы воровства и сбычи краденного научился, к удивлению для себя, разбираться в самых разных товарах народного потребления. От моркови до керамики и, конечно, косметики. Устроилась, значит, pobleadushka, подумал Иван и моментально сообразил, что мог бы неплохо на этом заработать, шантажируя руssкую. Но как это провернуть? С минуты на минуту на станции должен появиться Зильбертруд, который живет неподалеку, в трубах бывшей канализации - после переименования Москвы в Москведичев эту канализацию, как и централизованное отопление, отменили, и трубы опустели - известную всем окрестным бомжам, из-за хорошей акустики, как «Эхо Москвы».
А появление Зильбертруда, знал Иван, автоматически означает перераспределение пакета акций в пользу Зильбертруда, как мажоритарного владельца.
Этой непонятной фразе Ивана обучил Зильбертруд, но, во-первых, звучала она красиво, а, во-вторых, почему-то не оставляла сомнений в том, что все деньги останутся у Зильбертруда. Иван оглянулся, схватил женщину за рукав.
● Слушай ты, руssка... - начал было шепотом он.
● Кто руssкая? Я руssкая? Какая я тебе руssкая, - зло зашипела женщина в ответ. - Ты, тварь пьяная, бомж сра...
● Заткнись, руssкая, - отчаянно зашипел Иван, - русская ты, КПП Соотечественник, два года назад, заткнись и послушшш...
● Ах руssкая, я руssкая, - шарила женщина безумным взглядом под крышей станции, - ах, узнал, ну, тогда и я тебя голубчик узнала, Сема blea Пег, дезертир с информационной войн...
● Тшшшш — зашипело Иван.
● Тссссс.... - зашипела женщина.
После чего они оба замолкли. «Пат», вспомнил Иван любимое слово Бороды, который иногда приходил к нему в видениях, и часто употреблял это словечко описывая, по словам Бороды «несовершенство мира, ведущее нас в тупики, из которых этот мир и состоит». Иван с раздражением подумал, что слишком часто думает о том, что ему говорят другие.
● - А... - сказал Иван.
● - Ээээ, - сказала женщина.
Над ними вновь повисло напряженное молчание. Прервала его, наконец, руssкая.
● Значит так, ко мне, - сказала она.
● Аээээ, - жалко оглянулся Иван на жилище Рубанка, откуда уже высовывал свой любопытный нос каверзный лилипут.
Руssкая вздохнула, закатила глаза, и потянулась к кошельку. Спустя несколько минут Иван, прихрамывая, уходил из станции метро Шойгинка вместе со своей спутницей навсегда, хотя рассчитывал вернуться уже к вечеру. Обернувшись напоследок, Иван мельком глянул на фреску, украшавшую потолок станции. Там возлежали в облаках marechalle Шойгу, лидер тувинского ополчения, и мифический князь Volodimer, покровитель геев Санкт-Ленинградской области. Князь и маршал, обнаженные, тянули друг к другу пальцы, кончики которых еле еле — но все-таки! - соприкасались. Надпись под фигурами гласила: «В сей день все многонациональные народы Российской Федерации соприкоснулись друг с другом в точке единения, точки Жи». Женщина, ухватившая Учерьъесы за рукав, потянула спутника. Иван горько вздохнул, думая о том, как оправдываться перед Зильбертрудом за день без кассы, - неминуемы побои знал он — но послушно побрел за руssкой. Не в этом ли состоит моя судьба, подумал он философически, стоя с женщиной в ожидании экипажа рикшей до Павелецкой, все время быть куда-то влекомым. Так, такси берет до Павелецкой, шкура iobanaia, прошептал фальшивый юродивый Аствацатурян, евший на потеху публике gomno (сам «калека» утверждал, что приучен этому с детства в народных академиях). После этого прибыло такси — двое справных молдаван с медицинскими носилками в два яруса - уложили Ивана и спутницу, и, ухнув, понесли. Так Иван исчез из поля зрения коллег по нищенству навсегда, как щепка, которую закружило в гигантском водовороте Москвы.