В целом Иван, несмотря на то, что пару раз таки пришлось лезть в словарь, текст Вротлесникова понял.
Как понял и то, что в целом статья носила комплиментарный характер. И что помощник президента Путиненко считался одним из самых верных и преданных людей Путиненко. Впрочем, догадливый Иван - которого Москва, бьющая с носка, уже достаточное число раз обучила не задавать лишних вопросов - никак своего недоумения выражать не стал. А просто кивнул, и, взяв раскрытую папочку, продолжил смотреть на усы и мотню президента Путиненко. И правильно сделал. Помощник, тонко улыбнувшись, наклонился к поставленному на рабочий стол блюду, на котором белела горка чего-то, похожего на сухой снег, и с наслаждением погрузил нос между, примерно, Эльбрусом и Монбланом.
− Хххх, хороша, mandятина, - сказал помощник, мечтательно улыбнувшись.
Крысина-Алевтина бросилась из угла с полотенцем, расшитым петухами, утереть лицо начальнику. Мужчина, Владислав Црхаевич, не глядя, дал себя отбереть, машинально похлопав Алевтину по сочной — ишь, наела! - srakе. Иван с грустью почувствовал укол ревности, прямо в то место, где должно, согласно учебникам анатомии Карельской НР, находится сердце. Машинально приложил к пояснице руку. Да, Крысина-Алевтина честно рассказала ему о работе и о своих служебных обязанностях, не скрывая ни малейшей детали, и Учерьъёсы уже был готов увидеть нечто подобное. Но одно дело слушать, другое — видеть...
Иван вдруг неожиданно понял, что прошлое Крысины будет преследовать его всю оставшуюся жизнь, потому что оно никогда не станет прошлым и всегда будет для него — как бы парадоксально это не звучало — настоящим.
Мысль думалась драматически.
С другой стороны, попробовал Иван взглянуть на происходящее с другой стороны, философически, никто не знает, сколько будет еще длиться она, его жизнь. Не исключен вариант, что осталось Ивану недолго. Зильбертруд не прощал, как он их называл «дезертиров с творческого фронта», и, когда находил сбежавших из его коллектива попрошаек фальшивых калек — а находил он их всегда — то беглецы становились калеками настоящими. Но об этом лучше не думать, подумал Иван.
Владислав Црхаевич помолчал, потом присел, не глядя. Из угла бросился другой сотрудник, с которым Ивана только познакомили, Митяй Орехански, и успел подставить стул под начальственную sraку. Владислав Црхаевич посидел, подумав, потом, очнувшись, сказал.
− Путиненко... о чем я то бишь? - сказал он
− Преступления, - пискнул Иван
− Точно, - сказал Владислав Црхаевич.
− А ты кто, - сказал он, уставившись на Ивана.
Иван вновь под одобрительным взглядом женщины подробно рассказал свою легенду, которую составил вместе с Крысиной, назубок. Там было и рождение на давно уже независимом Кавказе в семье вымершего древнего народа Дагестана, и соседи из старообрядцев-переселенцев - секта кефирян, в которой мужчины поклонялись Кефиру, женщины — Ряженке, и рожали в позе скарабея, - которые, с крахом тюрьмы народов, РФ, вновь переселились в Московию на государственные должности. И долгий трудный путь домой, в многонациональную Москву...
В целом Иван ничего не изменил, просто сгладил кое какие детали, что-то подправил...
В общем, наpissдел, как точно выразилась Алевтина-Крысина (Иван еще подумал, что менталитет русского хама не меняется, даже если его обладательница наклеивает на нос нашлепочку-горбиночку).
Иван был готов к тому, что Владислав Усы Президента все время забывает о чем и с кем говорит. Как объяснила Крысина, «эта khuiня из-за айфона и кокса». Насчет кокса Иван уже все понял, а вот айф...
− Да ты листай blea айфон, - сказал Владислав Црхаевич.
− И вслух читай, скотина, - сказал он.
− Грамотностью твою проверим, а то Крысинка вечно ebarей безграмотных приводит, - сказал он, предостерегающе отмахнувшись против возражений Крысины.
− Заодно хочу напомнить и себе, значит, на кого работаю, - сказал он.
− На какую, значит, тварь, - сказал он.
Иван, выпрямив спину, начал — прилежно артикулируя — читать, листая с айфона страницы «Черной книги преступлений путиненского режима собранной корреспондентами издания «Сопля» из Рижского королевства»
… В связи с тем, что и дома, и в чужих краях Навальняк днем и ночью находился под охраной множества воинов и борцов, Путиненко уговорил мать Анхелу Маркель пригласить их одних в ее покои, будто бы для примирения. Поверив в это, Навальняк пошел вместе с братом,(3) но, когда они оказались внутри, несколько центурионов-чеченцев, получивших предварительные указания от Путиненко, ворвались все вместе внутрь и закололи Навальняка, который, увидев их, бросился к матери, обхватил руками ее шею и прижался к ее груди, плача и восклицая: «Мамочка родимая, фройлян, мамочка родимая, спаси, убивают!». Вот так, став жертвой обмана, Меркель увидела, как ее собственного сына Алекса предательски убивают у нее на руках, и приняла его гибель, можно сказать, у того же самого чрева, из которого он появился на свет.