Под чьим еще именем выступали со всякой непонятной ему khuin-ёй какие-то боги, Иван не узнал, потому что, почуяв чье-то присутствие, приоткрыл глаза и Борода тотчас же пропал. Теперь все поле зрения Учерьъёсы заполняла физиономия — про себя он окрестил её кривой харей — какой-то девушки с торчащими изо рта кривыми зубами. Она сидела над Иваном на корточках, глядя на ослабевшего Учерьъёсы внимательно и о чем-то тихо переговаривалась с молодым мужчиной с копной непокорных черных волос.
● Арамчик, кажись вот пассажир, - сказала женщина с сильным, почему-то, польским акцентом.
● Совсем приплыл, с виду руssкай лох, короче то, что надо, - сказала она.
● Эй, доходяга, жить хочешь, - спросила она, высунув язык, и облизнув им кончик крючковатого носа, достающего верхнюю губу.
● М-м-м-мм... - жалобно простонал Иван, только сейчас ощутивший, как он продрог и голоден и как сильно, в сущности, хочет жить.
● А знаешь, кто тебя довел до жизни такой, пся крев, курва, - сказала тихо девушка.
● М-м-м-мм, - жалобно промычал Иван, глядя, как девушка раскрывает пакетик с лапшой, достав его из кармана.
● Руssкий ублюдок на Khui, - сказала девушка с плохо скрываемыми отвращением и ненавистью.
● Марыша, - укоризненно и тихо сказал молодой человек с внешностью античного мима Гарикоса Мартиросякоса, рисунок которого в учебнике истории Многонациональной РФ до Катастофы хорошо запомнил Учерьъёсы (Марирокосянец на античной голограмме-памятнике, одетый во фрак, совал голову в djoppu, крича «попка-рруский дурррак — слово «русский» было написано именно так, не с двумя ss, что и позволило ученым как с точностью датировать памятник, так и смело говорить о его подлинности).