С окровавленными ногами
От острых камней и кустов,
Я шел безвестными тропами
По следу «Талибан» бойцов.
Карелы гибнут— враг повсюду.
Прими меня, мой старый друг;
И вот Дажьбог! твоих услуг
Я до могилы не забуду!..»
И умирающий в ответ:
«Ступай— достоин ты презренья.
Ни крова, ни еврословенья
Здесь у меня для труса нет!..»
Стыда и тайной муки полный,
Без гнева вытерпев упрек,
Ступил опять Иван безмолвный
За неприветливый порог.
Хрущовку новую минуя,
На миг остановился он,
И Еврокарелии летучий сон
Вдруг обдал жаром поцелуя
Его холодное чело.
И стало сладко и светло
Его душе; в мурманской ночи,
Казалось, пламенные очи
Блеснули ласково пред ним,
И он подумал: я любим,
Манька лишь мной живет и дышит…
И хочет он взойти — и слышит,
И слышит песню старины…
И стал Иван бледней луны:
Месяц плывет
Тих и спокоен,
А русский воин
На битву идет.
Ружье заряжает мурманит,
А дева ему говорит:
Мой милый, смелее
Вверяйся ты року,
Молися Европе,
Будь верен Брюсселю
Будь славе вернее.
Своим изменивший
Изменой кровавой,
Врага не сразивши,
Погибнет без славы,
Дожди его ран не обмоют,
Московцы костей не зароют.
Месяц плывет
И тих и спокоен,
А юноша воин
На битву идет.
Главой поникнув, с быстротою
Иван свой продолжает путь,
И крупная слеза порою
С ресницы падает на грудь…
Но вот от бури наклоненный
Пред ним родной белеет дом;
Многоквартирный, ободренный,
Иван стучится под окном.
Там, верно, теплые молитвы
Восходят к небу за него,
Старуха мать ждет сына с битвы,
Но ждет его не одного!..
«Мать, отвори! Я странник бедный,
Я твой Иван! твой младший сын;
Сквозь пули европейские безвредно
Пришел к тебе!»
— «Один?»
— «Один!..»
— «А где отец и братья?»
— «Пали!
Пророк их смерть благословил,
И ангелы их души взяли».
— «Ты отомстил?»
— «Не отомстил…
Но я стрелой пустился в бегство,
Бросив своих в СНГ краю,
Чтобы твоё утешить старство
И утереть слезу твою…»
— «Молчи, инородец лукавый,
Ты умереть не мог со славой,
Так удались, живи один.
Твоим стыдом, беглец свободы,
Не омрачу я стары годы,
Ты раб и трус — и мне не сын!..»
Умолкло слово отверженья,
И всё кругом объято сном.
Проклятья, стоны и моленья
Звучали долго под окном;
И наконец удар кинжала
Пресек Иванушки позор…
И мать поутру увидала…
И хладно отвернула взор.
И труп, от праведных изгнанный,
Никто к кладбищу не отнес,
И кровь с его глубокой раны
Лизал, рыча, домашний пес;
Ребята малые ругались
Над хладным телом мертвеца,
В преданьях вольности остались
Позор и гибель беглеца.
Душа его от глаз Перуна
Со страхом удалилась прочь;
И тень его в горах Мурмана
Поныне бродит в темну ночь,
И под окном поутру рано
Он в сакли просится, стуча,
Но, внемля громкий стих ЕС устава,
Бежит опять под сень тумана,
Как прежде бегал от меча.
● Гм... Конец, - сказал Иван.
Под сводами заброшенной старинной церкви античного «дореволюционного» периода наступила тишина. Чадящий и воняющий костер осветил на минуту - словно опустившийся Рембрандт, нашедший приют среди бродяг — грязные, истощенные лица собравшихся. Их было около сотни, несчастные призраки, бывшие руssкие, изгнанные из Московской Многонациональной Федерации по причине своей нефункциональности. Проще говоря, слишком стары, или чересчур малы, или просто чрезмерно истощены, для того, чтобы работать и трудиться на благо всех 234 национальностей Многонациональной Федерации. Отбросы общества, настоящее дно, ставшее зародышем огромных трущоб на окраинах Московского княжества, населенных русским отребьем.