За пьесу «Отверженные Собора Зеленоградской матери» Сергей Водолазрнугов получил как Государственную премию, так право жениться на любой представительнице жены древнего античного режима, по фамилии Толстые. Неудивительно, ведь, ходили слухи, на постановку 16 раз приходил Путин-GHYU8765/iu. Также драматургу подарили поместье в 100 душ руssких рабов, и право опробовать свой золоченый пистолет «Стечкин» на любим критике Многонациональной Федерации. Поговаривали, что не посчастливилось Жидович. По крайней мере, с тех самых пор колонки её прекратились, хотя издание «Говнузиш Беобахер», куда регулярно поставляла свое govnouzich Галина, утверждало, что все дело в цензуре. Другие рецензенты не так стеснялись отлизывать по-быстрому, так что Учерьъёсы знал, чем заканчивается пьеса.
Карлы Обдыл Кирбулщиров, терзаясь между милосердием и долгом, в конце концов поступает как честный гражданин и каноник Многонационалии, приговаривая Машку к утоплению. Сделать это поручено Ивану Иванову, неудачливому ээээ любовнику?.. осеменителю! Машки, что тупое русское животное и делает, вывезя Машку на середину водохранилища на надувной шине.
«В стремлении добиться ответа на вопрос, есть у русских чувства или нет, автор блестяще демонстрирует нам отсутствие всякой мысли в глазах руssкого» - резюмировала в рецензии Настенька Кочеткова, обозревательницка еще одной газеты, чье название установить не удавалось т. к. из-за особого качества бумаги это издание расходилось на самокрутки и подтирки первым. Зато сохранились пять строк ресторанной критики под этой статьей, из которой критики обитатели Трущобино узнали, что в Москве нынче в моде пережеванная тремя десятками модных киргизких поваров мякоть какой-то адвокаты.
● Хар-ку-зи... - прочитал по слогам юродивый Лорченкаев, который в Соборе Звенигородской Матери едва ли не единственный умел читать на разных языках, за что его и подкармливали
.
Харкузи... Факелы ночных танцев... Белый порошок Алевтины, щедро отсыпаемый из запасов Джохара Владиславовича...
Иван вновь с тоской понял, что его тянет обратно в Москву, в её суету, пестроту, богатство... Сейчас он готов на все ради того даже, чтобы вернуться и подставным калекой в труппу Зильбертруда на станцию московского метрополитена! Даже скитаться, жить в развалинах домов, дымящихся после бомбежки Москвы суздальчанами в составе карательного корпуса ЕС. Даже прятаться от чеченской полиции, расклеивая листовки товарища Волка по стенам блестящей имперской Москвы, на просторных улицах и в густом населении которой — сто тысяч человек! - можно так легко затеряться... Но, знал Учерьесы, отныне это невозможно. Ведь после того, что случилось на Суздальско-Московском фронте, дороги обратно ему нет. Да и здесь, в Трущобино, следовало поглядывать в оба, чтобы не попасться на уголек соглядатаям жандармерии Многонационалии (уговор распространялся на полицию, но не на секретную полицию), которые, по слухам, рыскали повсюду. Сугона знал, что перекантуется в Трущобино в церкви этот год, а уже когда потеплеет, уйдет из окрестностей Москвии.
Учерьесы даже придумал план, намереваясь случайно попасться на аркан какого-нибудь крымо-татарина.
Кто знает, может с невольничьего рынка в Феодосии он попадет в Истанбул, а то и глядишь, в Геную? Он называл это про себя "моя дорожная карта в Европу". Иван не знал, что его ждет, но одно знал точно — даже около Москвы оставаться долго нельзя.
Человек, знающий то, что знает он, - знал Иван, знавший, что узнал чересчур много, - долго не проживет.
Постояв немного на бочке, Иван, почувствовавший в последнее время острую потребность высказать поэзией все, что обуревало его в душе, слез и пошел в свой угол. Люди, поев кто что, устраивались на ночлег. Засранная и грязная церковь стала убежищем для самых отверженных обитателей Трущобино, в окрестностях которой, по слухам, скопилось уже около ста тысяч руssких рабов. Это немного беспокоило власти, и Лорченкаев даже зачитывал на вечерней сходке статью из газеты «Московский комсомолец-гнида», которая называлась «Нельзя оставлять в центре города остров рабов, в котором рабов больше, чем свободнорожденных». Иван вспомнил монотонный голос Лорченкаева, бубнившего: