Стратегия же Сугона, спрятавшегося в Трущобино, заключалась в том, чтобы дождаться поздней весны.
Когда трава поднималась на полях, в Московию из Крыма вторгались татаро-генуэзцы, которые на своих лихих лошадках проходили сотни верст за день. Обычно войска татар останавливались под Москвой, после чего следовал выкуп от москвабад ских властей — в такие дни пресса Московии публиковала победные отчеты об «11 путинских ударах» - после чего татары уходили. Но по пути, чтобы дать выход чувствам, орда грабила, убивала и насиловала — с молчаливого же согласия властей Московии — в окрестностях города, населенных руssкими. К каковым окрестностям принадлежало и Трущобино...
Сугона знал, что татары не убивают молодых, крепких мужчин, предпочитая выручить приличные деньги на рынке рабов. План Сугона состоял в том, чтобы, во время набега, посопротивлявшись чуть-чуть, для приличия — совсем уж вялый раб тоже никого не интересовал - дать себя обезоружить, и уволочь на аркане в плен. А уже в рабстве сбежать, попадя в Европу. План отличный, считал Сугона, даже лучше — план получился по-настоящему хитрый. А раз ему предстоит уже весной покинуть Трущобино, перед этим увидев, как погибнет большая часть обитателей, то не стоило создавать никаких эмоциональных привязанностей. По крайней мере, так это называли в прошлой жизни приятели Ивана по Карелии, домашние психологи, сиамские близнецы Пелевины, дававшие консультации по скайпу как построить гештальт, разрушить жертву в себе или снять порчу. Как там они сейчас, подумал Иван, два бойких педераста? Один из них, что помладше, Саша, увлекался историческими реконструкциями и часто фотографировался в pidar-ской штанине — как сиамский близнец он имел право на одну лишь ногу — словно участник балета короля Людовика XIV. Другой, мрачный и всегда на отваре ягеля, Виктор, прикрывал свою половину тела футболками с многозначительными надписями на английском языке. По крайней мере, он так утверждал, потому что никто в Кандапоже-Карелии английским не владел... Как давно это было!
Иван усилием воли заставил себя забыть о близнецах, - ведь мысли о них в некотором роде тоже можно считать эмоциональной привязанностью! - и оглянулся.
В полутемной бывшей церкви чадили по углам костры, люди тайком друг от друга что-то жевали, кутались в тряпье, мрачно устраивались на ночлег... Лица мрачнели с каждым днем — ведь дело шло к весне, и, значит, татарскому набегу. Поговаривали, что возросшее число набегов и их пугающая, в сравнении с прошлыми годами, регулярность, вызвана неким договором московитских властей с крымским душегубом. Якобы, шептались несчастные обитатели Трущобино, Путин-5656575у0 таким образом проводит Окончательное Решение Руssкого Вопроса, сохраняя лицо. Учерьъесы понимал, что версия правдоподобна. Теперь, после московских приключений, он верил во всё, хотя и ничему не верил. Он вообще, приняв решение об уходе с Ордой в Крым, почувствовал себя не только суровым и решительным — как и все, кто обрывают со своей прошлою жизнью — но и хрупким и ранимым. Это создавало некую двойственность, своего рода амбигуитю, как назвал это Лорченкаев — с которым Учерьъесы поделился в целом, не говоря о деталях ... Иногда, видя себя центром приложения двух, совершенно различно направленных сил, Учерьъёсы чувствовал, как на его глазах выступают слезы. В такие моменты ему хотелось петь, кричать, бежать куда-то, плакать...
Одна из обитательниц Трущобино, бывшая фельдшер Людмила Ивановна Кустова, утверждала - все дело в нехватке йода и витаминов, что создает у пациенты истерическое и нервно-возбужденное состояние. Сам Лорченкаев, усмехаясь, с фельдшером соглашался, называя её мнение совершенно верным, но добавляя, что это совершенная верность в системе координат мира материального, сотворенного сами-знаете-кем — а вот в системе координат мира духовного это мнение всякой ценности лишено, объяснял Лорченкаев.
Так или иначе, Учерьеъсы, как говорил в таких случаях приятель по школе в Кандапоге, карел Рустемчик Галеев — позже его кастрировали и продали педерастам в гарем в Копенгаген — просто рвало на части, как Иван Грозный Астрахань. Чтобы дать выход этим странным, обуревавшим его чувствам, Учерьъёсы, по совету Лорченкаев, начал выражать эту бурю в стихотворной форме, попросту, писать стихи. Также, по настоятельной рекомендации Лорченкаева же — похоже, игравшего роль доброго ангела при Учерьесы в Трущобино (но Сугона не собирался за это делиться своим планом спасения, сов ки пё!) - Сугона читал свои стихотворения в церкви. И пусть это не вызывало огромного интереса публики, но, как ни странно, самому Сугона после таких декламаций становилось легче. Утешало и то, что, по заверениям Лорченкаева, «публика дура и сама не знает, что хорошо, а что плохо... презренный обыватель... буржуа bleadskкий!.. вот говно!.. недоноски, да что они блядь вообще в поэзии понимают!.. филистеры sranie!.. » (это был единственный раз, когда Иван видел Лорченкаева не в благодушном настроении). Первый раз, ощутив, как его буквально разрывает на части — словно кони цареубийцу, сказал Лорченкаев, обожавший выспренние сравнения, - Учерьесы, пусть еще слабый после ранений, встал на большой пень по дворе церкви, и, пошатываясь под снегом, падающим на Московию и Подмосковию словно кара Божья, сказал: