● Так этого не было, не было?..
● Конечно, не было, - успокаивал его Платон, пряча в австро-венгерских усах добрую улыбку.
… Выздоровев, Сугона понял, что серьезно влюбился в Настю. Девушка тоже полюбила его, о чем сказала Сугоне со всей прямотой.
● · Я люблю Вас... люблю за муки и за то, что Вы, кажется, великий поэт... - сказала она в своем стиле, вызывающем насмешки в Трущобино, и, повернувшись, ушла собирать грибы и хворост.
Сугона лишь посмотрел ей вслед, стыдясь того, что смотрит туда и думает о том, что не имело никакого отношения к поэзии, да и высокой любви, как её описывали поэты. Глядя на Настю, он испытывал преображение природных сил в себе. Сугоне хотелось петь, плакать, танцевать, ставить девушку на пьедестал, а после свергать, властно ставить девушку на колени, раздев и исхлестав березовыми прутьями, тащить за собою, связанную к огромной кровати, украшенной балдахинами... читать ей стихи, катать на лошади, носить на руках и пороть беззащитную… поклоняться, как богине… в общем, как сочувственно сказал Лорченкаев, с которым Сугона поделился этими своими переживаниями — но не другими, про бегство! — Учеръёсы «впал в любовный раж». И всё это имело бы смысл, понимал уже про себя Сугона, который как раз этими-то чувствами не делился, живи они с Настей в другое время в другом месте. Здесь же и сейчас, в Трущобино 2114 года, судьба его с Настей потенциального романа для повзрослевшего и набравшегося горького опыта Сугона не представляла никакой загадки.
● Я, значит, стану с ней спать, привяжусь, может даже детей родим, - сказал он горько Лорченкаеву, - а весной не этой, так следующей, придут татары, детей продадут, бабу мою пустят по кругу, а потом продадут в бордель в Измире, а меня, если повезет, на рудники в Сицилию, а если нет, так убьют.
● ·Вот и вся любовь-морковь, - сказал он непонятное ритуальное словосочетание, которое филологи РФ объясняли как некую рифмованную связь существительного, обозначающего привязанность между мужчиной и женщиной, с, якобы корнеплодом, весьма когда-то популярным и распространенным.
И если в первое еще можно поверить, то второе смахивало на сказку, так что Сугона предпочитал думать, что тут речь о типичной филологической ошибке: объяснить существующее, придумав для него теорию пост-фактум. Чем и поделился — он делился с ним вообще всем кроме своего плана уйти в Крым, в каком плане не было места для обузы, даже такой привлекательной, как Настенька— с Лорченкаевым.
● ·Эх, милок, - сказал, подумав, Лорченкаев, и вдруг, присев у огня, начал странно размахивать руками.
● ·Вишь, тени, - сказал он, кивнув на стену.
По стене и правда побежали тени от фигуры Платона. Учерьъёсы кивнул.
● Был у меня один тезка... из греков, - сказал Лорченкаев, продолжая махать, словно большая болезненного вида птица, собравшаяся оторваться от земли, но изрядно подзабывшая, как это делается.
● Он утверждал, что мы такие вот тени, которые отбрасывает кто-то настоящий на стенах своей пещеры, - сказал он.
● Мысль не новая, - сказал подковавшийся за годы странствий Сугона.
● Верно, - сказал Лорченкаев, все еще размахивая, - ну а если мы тени, то, как по-твоему, стоит ли переживать тени из-за того, что она может испытать боль да и может ли, ведь она всего лишь тень
● Может, - уверенно сказал Сугона, вспомнив три ранения в Арцхаке и грозный кулак Зильбертруда.
● Верно, - сказал Лорченкаев.
● А ты вот о чем подумай, - сказал Лорченкаев. - Если мы тени, но нам тут вот так вот, то ИМ и ТАМ каково?
Сказав это, Лорченкаев прекратил двигаться и испытующе уставился в свою тень на стене, на что в ответ тень немедленно уставилась на своего хозяина. В этот момент Сугона явственно ощутил присутствие кого-то другого, несоизмеримо большего, кто отбрасывал Лорченкаева. И, возможно, его, Сугона...