К счастью, вернулась Настя, и они уселись пить чай на потеху всему лагерю. Обжигаясь горячим душистым напитком Сугона всё смотрел на девушку, и приказывал себе не поддаваться чувствам, которые, без сомнений, ни к чему хорошему не приведут. Лучше отрабатывать про себя до механизма последовательность действий с приходом татар. Он должен действовать четко, до автоматизма, знал Иван. И в этом великом путешествии на край европейской ночи никакие попутчики ему не нужны, они лишь погубят его, суровел он сердцем, поднимая голову, готовый ко всему, но... взгляд его утыкался в лицо Насти, простое и доверчивое, и что-то снова обжигало лицо Ивана. Атавистический стыд?
Иван понимал, куда клонит Сугона. Только сопереживание, сострадание, пусть и к чужой тени, делает нас по-настоящему живыми, понимал Сугона пойнт оф вью Лорченкаева. Как понимал и то, что все это — выхлоп в кислород остатков слюнтяйской руssкой философической мысли, из-за которой руssкие все и prosral-и в 20 веке своей истории. К тому же, какое отношение все это имело к Насте?
… конечно, случился и секс. Дело шло к апрелю, бухли в Подмосковье почки, в один из дней выглянуло Солнце, светившее вдалеке праздную Москву с минаретами, музыкой дудуков и запахом припорошенной кокаином шаурмы...
В этот день Иван как-то по-особенному оттаял, и даже спал без кошмаров, мучивших с тех пор, как он чудом уцелел в Кхарцахе. Каждую ночь бомбили его ебанадроны, летели в него ракеты и снаряды, пытались обезглавить его усатые злые люди в форме цвета хаки. Но только не в эту! Иван спал крепко, а когда проснулся, то даже позавтракал с аппетитом — Лорченкаев только крякнул, глядя, как Сугона доедает все недельные запасы их маленькой артели, а Настя улыбнулась лишь, да подвинула Сугоне и свою миску — после чего вызвался пойти в лес, ободрать молодую кору на вежжи-саппер. Жизнь в лагере шла размеренно, в ритме охотников-собирателей, как объяснил Лорченкаев, согласно завиральным теориям которого человечество в доиндустриализационизированную эпоху жило, собирая ягоды, травы и грибы, и охотясь на мелкую дичь. Дичь какая-то, подумал Иван, но спорить не стал. Справедливым в теории Платона — одной из! - было то, что при таком ритме жизни и правда немного времени уходило на, собственно, труд. И обитатели Трущобино много времени разговаривали, пели, рисовали, трахались, дрались... в общем, говоря по-лорченкаевски, социализировались и интеркоммуницировали. Кто-то даже разрисовал стены бывшей древней церкви фигурами зайцев и белок, за которыми бежит фигура трущобинца, сжавшего в руке метательный топорик с кремневым лезвием (кремния много добывали у берегов Москва-реки), что привело Лорченкаева в восторг. Одна из этих, как он их называл, фресок Ласко, красовалась аккурат в маленьком куполе над «комнатой», которую делили Сугона, Лорченкаев и Настя...
Сытно позавтракав, Сугона взял нож, маленький арбалет, на всякий случай, и отправился с девушкой в лес. Солнце светило так, что километров через семь пути даже пришлось снять верхнюю одежду — старые куртки «аляска», - и, припрятав под камнем для обратного пути, продолжит путь налегке. Настя, знавшая дорогу к молодому сосновому бору, шла впереди. Она осталась в одной лишь длинной рубашке, когда-то белой, а сейчас серой… ткань которой из-за яркого солнечного света стала словно прозрачной, отчего силуэт тела девушки мерцал перед Сугоной так, словно Настя шла обнаженной. Ну или, вспомнил Сугона теории Лорченкаева, словно в одной Насте есть другая Настя, тень той Насти, что делит с ним и Лорченкаевым в Трущобино несколько квадратных метров... И эта другая Настя, тень, идущая перед ним, и облаченная в бОльшую Настю, сводила Сугону с ума. О чем обе Насти, без сомнения, знали. Девушка, шедшая молча, на опушке леса, покрытой уже зеленой травкой, остановилась, и, обернувшись, посмотрела Ивану прямо в глаза.
После этого м случилось то, что должно случаться в таких случаях.
… сам Сугона позже, сколько не пытался, не мог описать случившееся словами. Лорченкаев, посмеиваясь, говорил, что это «боязнь белого листа», и что всякий опыт непременно следует изжить на бумаге, как это получилось у Сугоны со стихами. Собственно, так Учерьъёсы и поступил, просто никогда никому эти записи не показывал. В его планы не входили долгие романтические отношения с Настей и случившееся он списал на минутный соблазн. Беда состояла лишь в том, что сам Сугона так и не смог убедить себя в правильности принятого решения, и следующие за разрывом несколько месяцев до прихода татар прожил, словно бы в котле с кипящей водой. Увы, он не сумел удержаться и заплатил за это! О том, какой силы духовный кризис наступил в его жизни после близости с Машей, и последующего разрыва на который Сугона пошел намеренно, чтобы освободить себя от привязанности, свидетельствуют две страницы его дневника, чудом сохранившиеся для потомства.