… Закончив с дневником, Иван Иванович встал, совершенно высохший, и с удовлетворением посмотрел вниз. Плоский живот, уверенный, достойный, уд. Может, и стоит пойти к Насте, которая только начала просыпаться и ворочается, жаркая, томная, под одеялом, в ожидании своего мужчины. Впрочем, полчасика еще есть. Супруга, в отличие от Ивана, оказалась «совой», а он, к своему удивлению, «жаворонком». Они оба этого не знали, когда жили в Трущобино, потому что в Трущобино не было ни сов ни жаворонков ни ангцев ни козлищ, вспомнил Иван проповедь Лорченкаева, ставшего Посмертным Патриархом церкви России за оказанные в ходе Освободительной Русской Весны услуги (заключавшиеся в утешении, которое Иван Иванович черпал из воспоминаний о Святом). В Трущобино также не было ни эллина, ни иудея, ни Лорченкаева, ни Сугоны, а стенали лишь заблудшие несчастные души, спрятанные в голодных, замерзших телах, чья индивидуальность оказалась стерта нищетой и унижениями. Но все это в прошлом, понимал Иван Иванович глядя, как по реке величаво плывут транспорты с зерном, мехами, золотом, вином, тканями и прочими грузами. И все началось с того самого дня, когда татары намеревались, подумал Иван с улыбкой, увести его, как раба, в Крым. Вспомнилось...
… облава на руssких началась ранним утром 22 июня 2112 года. Сначала татарове, следуя традиционным культурным паттерна - как позже объяснял их представитель в ООН, требуя компенсации за моральные и материальные издержки - прочно обложили Трущобино, перекрыв все подъездные пути к региону. Также в поле были высланы отряды всадников, препятствовать бегству обитателей Трущобино к реке и, следовательно, государственной границе Москвабада, пересекая которую, они могли почувствовать себя в относительной безопасности. Заодно, по странному стечению обстоятельств, которое Путин-ПР948954765 списывал на случайность перед тем, как его выбросили из окна Кремля — того самого, откуда Иван сейчас любовался на Москву — вдоль Москва-реки выстроились полки заслона. Якобы, для учений, а на деле, как утверждали Иван и его ополчение, чтобы облегчить татаровям охоту на руssких. Так или иначе, но Трущобино обложили, как медвежью берлогу, и в 3 часа 44 минуты утра над разрушенной церковью и палатками, окружающими её, раздался дикий, сатанинский, татарский свист...
В тот момент Иван, хотя и ждал его последние несколько недель, изо всех сил сжал кулаки и зубы. Его трясло. Сегодня перейден его Рубикон, вспомнил он историю Европейского Союза, и решится его судьба. Но хотя осознание этого требовало немедленных действий, Иван поначалу просто лежал, словно в лихорадке. Так прошло несколько мгновений, хотя Ивану казалось, лет, пока Лорченкаев, явно брезгующий Иваном после некрасивой истории с Настей, не схватил кандапожца с неожиданной силой и не сбросил с кровати на пол. Впрочем, это словосочетание носило исключительно образный характер, ведь Иван и так уже лежал на полу, где прозябал свои дни в ожидании нашествия варваров.
● Татары, мать их разэтак! - гаркнул Лорченкаев посреди крика, визга и бестолковой суеты трущобинцев, воющих в ожидании неизбежного.
● Бегом к реке, - гаркнул Лорченкаев.
● Через окно, - велел он.
Иван рванул было к окну, но, почему-то, не сдвинулся с места. Поглядев вниз, увидал, что Лорченкаев держит его за руку, отчего ход Ивана стал совершенно холостым. Иван глянул в лицо приятеля и поразился тому, каким большим оно оказалось, словно полная Луна в одну из страшных тихих кандапожских ночей, когда он мале...
- … бу сначала, герой, - сказал Лорченкаев.
- Сначала бабу спасать, герой! - повторил он оцепеневшему Ивану, и коротко и нетерпеливо кивнув в сторону растерянной Маши.
Только тут Иван увидал, что Лорченкаев, по слухам, толстовец — так называли последователей странного учения, согласно которому обладание короткой теплой и очень толстой (отсюда и название) фуфайкой изменит душу к лучшему — держал в руках нечто, весьма напоминающее пику, а на боку у него висела кривая острая... сабля?.. В одно мгновение Ивану стала понятна стратегия Лорченкаева, оказавшегося русским франктирером. Платон явно собирался погибнуть, как герой, прикрывая вход в церковь, пока её обитатели разбегутся, как тараканы, под шконки и по лесу, чтобы укрыться от набега. Большую часть их переловят, знал Иван, тщательно изучивший вопрос, здоровых угонят в рабство, остальных убьют и изнасилуют — неважно, в каком порядке — процентов десять выживут, вернуться, охая и стеная в Трущобино. И проведут здесь еще пару лет и зим, плодясь в нищете и унынии, в ожидании следующего набега. Но каждый раз в Трущобино находился такой вот толстовец, который решил поиграть в героя, прикрывая отход этих ничтожных руссо-тутсо, как называл руssких ректор института Дружбы Народов, хуту Рмабба Мгамба («Русским нужно 100 граммов черного хлебав день», «Парламентская газета», 23 кириера). Такие «герои», чья роль сводилась лишь к тому, чтобы лишь замедлить неизбежное, гибли безо всякого смысла.