Иван лихорадочно глянул на стену, где с граффити чернели прозвища этих дурачков, пожертвовавших собой в Трущобино ради сборища жалких отбросов, называющих себя руssкими и не способных встать на свою защиту.
… Стрелок, Мозговыч, Моторолыч, Гиви...
Муки, страх, боль, неизбежная гибель… И всё это — за граффити от кучки сраных трусов. Жалкие дебилы, подумал Иван. В церковь уже залетали стрелы, обмазанные каспийской нефтью и подожженные... где-то верещала пойманная руssкая, которую, очевидно, насило...
Иван вырвал руку, холодно глянул на Лорченкаева. Сказал:
● О рёвуар мусьё, - сказал он.
● Европейская мечта не вынесет двоих, - сказал он.
Отвернулся, заставляя себя не глядеть на Настю. И, в один прыжок, достиг окна, откуда выпал, чтобы, вскочив, снова упасть, потом быстро рвануть наискосок, смешно и нелепо размахивая руками — на самом деле лепо, очень лепо, так выглядел придуманный Иваном прием от арканов — периодически подпрыгивая и меняя темп и направление бега. Все это Иван тщательно изобрел и неоднократно проделал, вдали от чужих глаз, отлично изучив местность. Он знал, что сейчас пролетит опушку, уже заполоненную мятущимися трущобинцами и татарами, хватающими жертв, как хорьки кур. Попадет в лес. Там следовало подождать, пока татары насытят первичный голод крови и насилий, а уже потом дать “поймать” себя какому-нибудь новичку, припозднившемуся к главному пиру, и который новичок обрадуется добыче, и сохранит её, чтобы заработать...
Уже войдя в лес, Иван знал, что у него все получилось, и гордился собой. Он все сыграл, как по нотам.
Во-первых, тщательно разучил созданный им же план. Во-вторых, изобразил смятение при первых сигналах атаки, и не стал выпрыгивать из окна первым — нелепо думать, что татары не поставили отряд и там, поэтому именно первые беглецы подвергались большей опасности. В третьих... Будь у Ивана время и возможности, он бы обязательно загибал пальцы. Но Иван лежал, скрючившись, под куском дерна, заранее припасенного, и боялся пошевелиться. Он слышал звуки ужасной резни, рёв Лорченкаева и татар, которых тот пронзал своей пикой, - упрямый толстовец явно не желал сдаваться, делая тем самым себе еще хуже (после всего его ждала не просто смерть, а смерть мученическая) — визг, крики и причитания пленных... С ужасом и содроганием он старался не расслышать в этих криках знакомый голос преданной ему и преданной им Насти, получается, уже дважды преданой... Иван почуял запах гари со стороны реки. Это татары подожгли лес, но ему это ничем не угрожало, знал Сугона, потому что пламя не доберется через сырую почву до укрытия... Пожар спровоцировали, чтобы выгнать дымом тех, кто рванул из церкви первыми и добежали до реки слишком быстро. Идиоты, а он умница, поздравил себя мысленно Сугона. После чего даже чуть не подавился невротическим смешком, думая о том, что он всех перехитрил, и остался жив. Затем постарался не дрожать, что под дерном оказалось трудно, и велел себя поспать. Сначала это выглядело нелепо и смехотворно, но потом Иван и правда впал в некоторое забытье, сменившееся полудремой, а после и крепким сном.
… «Дневник снов» императора Всероссийского Ивана Ивановича Лукина.
«Дальнейшее представляется мне таким странным и удивительным, что я сохраняю это воспоминание для своего настоящего дневника, а не слащавых мемуаров, которые исправят придворные жополизы вроде Ивашки Рудалёвкина, нанятого в биографы. Я уснул так крепко, что начал даже похрапывать, что, впрочем, в шуме резни, не представляло опасности. Время от времени по мне пробегал кто-то, пытаясь спастись от убийц в лесу, но ветер, дым и огонь гнали несчастных обратно к церкви Трущобино, где уже поджидали татары... Дерн смягчал удары, и я лишь надеялся, что настя, которую я оставил у церкви, погибла быстро. Что, впрочем, с учетом нравов татар было маловероятно. Я старался не думать о ней, о себе, о том, что происходит, я знал, что все проходит и пройдет и это и что рано или поздно я смогу жить с этим воспоминанием, потому что я буду жить. Так что я уснул и стал похрапывать и очутился в своей импровизированной могиле словно бы в большом темном помещении, где стоял стол, с зажженной свечой, а по обе стороны стола сидели, почему-то, Борода и Лорченкаев. Они оказались странно одеты. Борода, макушка которого оказалась выбрита, напялил серый балахон и огромный деревянный крест. Круглое лицо его, теперь гладко выбритое, выглядело торжествующим. Лорченкаев же сидел с руками, скованными цепью, в синей когда-то, рубахе (цвет я определил по паре сохранившихся пятен), с поседевшею бородой. Он выглядел уставшим и измотанным. Оба они говорили на неизвестном мне языке, похожем на французский и латынь одновременно (очевидно, речь об окситанском — прим. И. П. Колонтаева, научного сотрудника Музея царской истории, периода Второго Царства, 2567 год). Что удивительно, я понимал каждое слово, сказанное ими. Некоторое время они просто молча смотрели друг на друга, после чего Борода нарушил молчание.