● Ну что Петр, - сказал он почему-то (ведь Лорченкаева звали Платон).
● Вот мы и встретились, Пётр, - сказал он.
● Или Пьер. Или Пейр. Или как ты сейчас предпочитаешь, чтобы тебя называли, - сказал он.
● Пожалуй, Пейре, - сказал Лорченкаев, улыбнувшись.
● Как угодно, - сказал Борода.
● Ты, Пейре, в бесконечном тупике, - сказал Борода. - Ты как загнанное животное, ты голоден и устал, ты выглядишь, как зверь в ловушке…
● Ты даже пахнешь, как пойманный зверь, - сказал он, поморщившись.
● Что есть, то есть, - сказал, улыбнувшись Лорченкаев. - Подмыхи пованивают.
● … - усмехнулся Борода.
● Только это не я, - сказал Пейре Лорченкаев.
● …? - молча смотрел на него Борода.
● Это всего лишь мое тело, Фурнье, - сказал он, пожав плечами. - Фурнье, ты ведь сейчас так предпочитаешь называться...
● Я ждал чего-то в этом роде... этой твоей болтологии... - сказал, поморщившись, Борода-Фурнье.
● Я и не ждал, что ты ждал от меня чего-то иного, - сказал, улыбнувшись, Пейре Лорченкаев.
● Твоя душа там, где твое тело, - сказал Борода.
● Тело мое темница души моей, - согласно кивнул Лорченкаев.
● Но ведь стоит мне умереть... - сказал Лорченкаев так, что мы с Бородой явственно увидели кавычки, в которые оказалось взято слово «умереть».
● Стоит мне «умереть», как душа моя освободится и окажется с богом, - сказал Лорченкаев.
● Я окажу тебе эту услугу, - сказал Борода.
● Да уж будь добр, - сказал Лорченкаев, расхохотавшись.
● А теперь послушай меня, - сказал Борода и перегнулся через стол, схватив за шиворот Лорченкаева, который почему-то не отстранился.
● Это все khuiня, - сказал Борода.
● Нет ничего. Будет тьма, - сказал он.
● Для тебя, - пожал плечами Лорчекаев.
Теперь настал черед Бороды выглядеть усталым. Он отпустил Лорченкаева, и вновь уселся. Прикрыл глаза.
● Значит, с Богом, - сказал он.
● Ну и где твой Бог сейчас, - сказал он.
● Здесь, - сказал, улыбнувшись, Пейре.
● Ну как же, - сказал Борода. - Твой Бог здесь, в этой кучке gomna, которую я заставлю тебя убирать, и все будут плакать, и твои тонкие пальцы еврейского пианиста будут дрожать и все плакать…
● Мы все смотрели это gomno, ну про список Шиндлера, - сказал он.
● Да, фильм gomno, но и ты сам gomno, - озорно улыбнулся Лорченкаев.
● А Бог здесь не в каком-то переносном, а в самом прямом смысле, - сказал Лорченкаев, и что-то в его тоне прозвучало так серьезно, что даже скептически настроенный Борода-Фурнье насторожился.
● Ты хочешь сказать, что... - сказал он.
Тут они оба повернули головы в мою сторону и... (обрыв страницы, как будто Иван Иванович Лукин написал что-то, а потом передумал доверять это даже журнал интим и порвал страницу на середине, прижимая пальцем — прим. И. П. Колонтаева)
… Очнувшись после видения, которое он доверит десять лет спустя только своему дневнику, Сугона прислушался. Судя по резкому снижению интенсивности звуковой анархии (Сугона уже мог думать на пиджн-рашн), ну или по тому, что шум пошел на убыль, резня в Трущобино подходила к логическому концу. Так что Иван выполз из-под дерна и, подвернувшись под ноги запоздавшего к разделу добычи и потому слегка раздосадованного татарина, стал утешительным призом Ахмедки. Скрутив урусу руки, татарин вытащил, торжествуя, Учерьъёсы на поляну перед церковью, и привязал к обозной телеге, дав пинка.