Мы не повелеваем и не увещеваем, чтобы отправлялись в поход освобождения России старцы или слабые люди, не владеющие оружием. И пусть женщины не пускаются в путь без своих мужей, либо братьев, либо законных опекунов. Они ведь являются больше помехой, чем подкреплением, и представляют скорее бремя, нежели приносят пользу. Пусть богатые помогут беднякам и на свои средства поведут с собою пригодных к войне.
И тот, кто решит совершить это святое паломничество, и даст о том обет Богу, и принесет ему себя в живую, святую и весьма угодную жертву России, пусть носит знамя России императорской на груди. Тот же, кто пожелает, выполнив обет, вернуться домой, пусть поместит это изображение на спине промеж лопаток. Тем самым такие люди выполнят заповедь Господню, которую он сам предписывает в Евангелии: «И кто не берет креста своего и следует за мною, тот не достоин меня».
Приложение третье
«Шпаргалка ученику 3 класса» (история реконкисты России в одном параграфе)
«Лорченкаев был русским философом из Молдавии, который вместе с князем Иваном Лукиным являются русскими национальными героями. Они подняли восстание и организовали защиту страны от новиопского вторжения в начале 22 века. Москва была захвачена инородцами. Платон Владимирович Лорченкаев своей жизнью и гибелью вдохновил нашего царя и Иван Иванович Лукин при содействии Патриарха Филарета отбили набег татар, литвин и болгар с босняками, и создал народное ополчение. Туда стекались силы со всей России. Осенью 2134 года Москва была освобождена от войск интервентов, после чего последовало усиление русского царства и крах вражеских княжеств по периметру России. Так Россия вошла во Вторую Империю. Слава России! Я горжусь быть русским ».
Глава одиннадцатая
Иван ищет волшебную идею для народа
В этом ему только один человек поможет
Заботы самодержца — Речи юродивых — Шуба Холмогориеву, удавка Чёрной клизме и плети Просвирке - «Добрые русские люди» крадут у Ивана Ивановича десертную ложку — Кремль и инородцы — Появление Джохара Дзардаевича из АП — Дуга и Модестка - Иван разыскивает Алевтину — Ожиданная встреча — Министерство Национальной Идеи
… следующим на небольшой помост в центре Царской Палаты, украшенной головами зубра, звёздами и орлами взошёл одутловатый мужчина в сером костюме... Палата выглядела так странно, потому что Иван Иванович Лукин, самодержец всея новой Руси, твердо помнил заветы учителя, Лорченкаева, и старался отдать тому оммаж во всём, включая убранство дома. И потому инородным телом в зале выглядел мужчина на помосте, который в иной обстановке — нормальной — пришелся бы ко двору, ибо выглядел как типичный политун, специалист политологических наук. В пухлой, бабской руке (Иван поморщился, некстати вспомнив Алевтину) мужчина держал дорогую трость красного дерева. Впрочем, пальцы его не были видны из-за перстней, словно бежавших от ногтей к кистям... покрывших конечность Пухляша, как его окрестил про себя Иван, будто щитовки — больное ими растение (Её Императорское Величество Настенька полюбила огородничать да садовничать, так что Иван Иванович начал неплохо разбираться в растительном мире).
● А это у нас кто? - поинтересовался Иван, кутаясь в соболиную шубу.
Да, несмотря на то, что образ жизни Иван Иванович вёл спартанский, на радость и заглядение всем своим 300 миллионам подданным, в кое-каких гедонистических удовольствиях отказать он себе не мог. Например, в теплой одежде. Иван, мерзнувший всю свою жизнь - «между ледяной батареей не работающего центрального отопления и буржуйкой в девятиэтажном доме мы рождены», цитировали его мемуары школьники Новой России — твердо намеревался никогда больше не страдать от холода. И потому всегда кутал слегка ноющие от боли руки в теплющие муфты лучших мехов Сибири, воссоединившейся с Россией на 6-м году Русской Реконкисты, ведомой Лукиным. Слегка оправдывал эту страсть Ивана, за которую тот все равно иногда испытывал стыд, лишь высокий уровень жизни в Новой России, где подобную одежду мог позволить себе любой работающий гражданин или гражданка (третий и четвертый полы при Иване Ивановиче отменили). Так что Иван с наслаждением чувствовал, как разбегается по больным от холода и тяжкого труда тепло — словно перстни на руках следующего оратора, вспомнил он, где и зачем находится — и благосклонно кивнул, чтобы не вынимать руки из муфты для повелительного хлопка. Пухляш сел на табуретку на одной, почему-то, ноге, и быстро заговорил, стараясь отчетливо произносить окончания слов (и оттого не глотая их, а словно надкусывая):