Наверное, ему и сейчас стоит этим заняться, думал он, направляясь в кабинет для тайных приемов, в попытке найти для себя ответ, которого он пока не обнаруживал даже и у Лорченкаев а- а именно, что есть Русская Идея, - и усаживаясь в кресло, откуда ему открылся вид на дверь, обитую золотом. Пока он выслушивал бредни очередной партии творцов Национальной Русской Идеи, советники доложили ему, что «наводка» Мамонова-Суркова оказалась верна и Алевтина уже доставлена в Кремль. И сейчас именно из этой двери, знал Иван Иванович, слегка взволнованный, выйдет к нему она самая, Алевтина...
Иван уселся поудобнее, кивнул, дверь открылась, и перед ним, в кабинете, вся осиянная, предстала Она. Потом дверь закрылась, и в кабинете воцарилась привычная полутьма, в которой фигура женщины словно чернела на фоне серой двери (Иван открыл, что без освещения любое золото превращалось в серый никчемный камень). Воцарилось неловкое молчание.
− Ну, здравствуй, Алевтина, - сказал Иван Иванович.
Фигура отошла от двери и уселась. Загорелся огонек у лица и пока Алевтина прикуривала, Иван Иванович увидел, что глаза её — сумасшедшие, русские, безумные, ледяные и прекрасные, - блестели все так же. Иван нажал на подлокотник, в кабинете чуть посветлело, и Его Величество увидели, что Алевтина сидит в кресле в коробкою юбве, закинув ногу на ногу. После чего, выдохнув дым, гостья поменяла ноги местами — Иван пропал на пару мгновений - вновь затянулась, и сказала:
− Ну, здравствуй, Учерьъёсы.
… помолчав, словно отдав память двум малышам, стоящим где-то в Карелии у КПП Соотечественник — по приказу Ивана из КПП сделали Музей Русского Холокоста — Иван начал расспрашивать Алевтину об этапах её жизненного пути. Они оказались такими же, как и у всякого русского человека эпохи перемен — этапами боли, унижений, разочарований и судорожных попыток взбить масло из молока, подобных тем, что предприняла лягушка из басни. Беда только в том, знал Иван Иванович по собственному опыту, что тонул русский человек не в молоке, которого в эпоху перемен в России отродясь не было — коровы шли под нож очередной группы заезжих комиссаров — а в совсем другой субстанции, которая при взбивании давала только пену и много вони. Что лишь усугубляло мучения русского человека в последние минуты его жизни. Если же речь шла о её жизни — то есть, о русской женщине — то мучения её усугублялись тем, что свою говенную пену она должна была взбивать широко раскинутыми ногами. Примерно так все, с грустью убедился Иван Иванович, и проходило последние десять лет жизни Алевтинушки. Жизнь этой несчастной, но весьма сексуально привлекательной женщины, пробегала по фону жизни страны стремительно и не очень заметно, как таракан по стене общежития, подумал Иван Иванович, начавший практиковать стилевые упражнения благодаря чтению дневника Лорченкаева.
… в дни разгрома татарове при Молодецком, той самой первой и почти случайной победы, ставшей краеугольным камнем Русского Мифа и Русской Реконкисты, сотрудница Администрации Президента Путина-20295985-м Алевтинян Макунтянян (такую фамилию она взяла себе по третьему мужу), поняла, что в стране что-то происходит и начала выносить домой важные документы...
… на пятом году сражения за Москву, ведомого ополчением, которое вел из Кишинева двоюродный брат Лорченкаева, герой Реконкисты Крушеван-Лорченкеску, и возглавил Иван Иванович, Алевтина вынула из глаз черные линзы...
… во время боев в предместьях, когда бонзы режима Путина-а848е8=-ы-56 начали отправлять коллекции картин, любовниц, жен и детей на дачи в Белоруское Независимое Графство, Алевтина перестала красить волосы и выправила себе документ-аусвайс неполноценной руssкой...