— Чем вы занимаетесь до сих пор?
Жолдош был еще одет и, как обычно не задумываясь, начал городить чушь.
— Осмелюсь доложить господину унтер-офицеру, у моей шинели отпоролась подкладка, и я, потому я пошел…
Богнар криком оборвал эту путаную ложь и что есть силы хлопнул об пол большой синий журнал, который принес под мышкой. Жолдош тут же поднял его. Пока Богнар поворачивался к нам, мы уже успели раздеться.
Перед отбоем за Богнаром прибежал унтер-офицер первокурсников. Он был взволнован. Кое-кто из нас крадучись последовал за ними в коридор.
Из спальни первокурсников, с другого крыла корпуса слышался шум и гам. Гомон голосов. Затем мертвая тишина и снова крики, топот. Мы притаились в дверных нишах и на ступеньках ведущей наверх лестницы. Рядом со мной присели на корточки Середи и Гержон Сабо. Потом к нам присоединился Петер Халас. Прошло несколько минут, затем открылась дверь, и нам пришлось отступить.
Я видел лишь, как, пятясь, вышли два унтера, а за ними трое первокурсников волокли что-то. В коридоре стоял полумрак, на лестницах тьма; только напротив канцелярии второй роты горела лампа. Затаив дыхание, в рубашках и подштанниках, мы приникли к широкой каменной балюстраде.
Когда мы вышли на свет лампы, я увидел, что они тащат. Это был Апади. Он был завернут в шинель. В круге света показались две болтающиеся босые ступни, затем провисший зад. Двое держали его под мышки, третий поддерживал колени. Голова его была запрокинута, глаза закрыты, на лбу и на всем лице блестела темная, обильно сочившаяся кровь.
Петер Халас, присевший на корточки рядом со мной, позднее утверждал, что у Апади был вырван порядочный клок волос, то есть сорвана кожа с головы; однако я этого не видел.
— Думаешь, он умер?
— Наверняка.
— Ну конечно! По всему видать.
— Мать твою…
— Каюк.
Стояла тихая ночь поздней осени. Отчетливо доносился через весь большой парк далекий свист паровоза; из окна уборной мы пытались разглядеть что-нибудь во тьме — напрасно. Середи с Петером Халасом, когда мы прятались за балюстрадой, придумали новую шутку, этот номер программы мы потом поминали так: «То, что вы придумали, когда убили Апади». Но это было преувеличением.
Первокурсники не убили Апади. Они просто набросились на него и в общей свалке, возможно даже непреднамеренно, его же собственным перочинным ножом поранили его.
На третий день некоторые видели, как он с забинтованной головой уходил из училища. Он шел по главной аллее с усатым стариком в черном суконном костюме — так уверял Цолалто.
10
Декабрь начался как-то странно. Ни снега, ни дождя; на первом утреннем уроке еще горели лампы, а в четверть пятого солнце уже заходило; но до этого оно успевало осветить фасад здания, остатки листвы на деревьях парка, мягко согревало ржаво-бурый полдень над плацем. Мы играли в футбол в одних рубашках.
Ранние вечера в классе тянулись бесконечно. Печка топилась, одна-две фрамуги оставались открытыми, и в спальне тоже. Мы продолжали репетиции. Мы то и дело сходились вшестером-всемером, и хотя Лацковича-старшего один раз сгоняли на рапорт, Жолдош схватил «неуд» по алгебре и у меня всяких бед хватало — Шульце изъял мои газеты с кроссвордами, к тому же у меня пропал один подворотничок, — все равно мы целыми днями ходили словно пьяные, нося в себе чудо волнения актера перед публичным выступлением.
Медве, разумеется, хотел все это обсуждать и внизу на плацу. Но если Мерени кивал мне головой, или даже раньше: если я видел, что Хомола или Петер Халас несут мяч под мышкой, то мне приходилось идти играть в футбол. Середи из команды уже выставили. Не считая дружков Мерени, постоянного места в команде не имел никто. Я был бескорыстным игроком, и мы с Бургером весьма удачно играли в пас, а еще у меня был один приличный финт, и я всегда чувствовал площадку. Лучшим игроком среди нас, пожалуй, был Муфи. Но теперь с ним творилось что-то неладное.
Уже не первый день к нему принюхивался Ворон. Сначала Муфи равнодушно от него отмахивался, вес у него был не меньший, чем у Ворона, а то и больше. Во всяком случае, он принадлежал к наиболее интимному, неприкосновенному кругу кодлы Мерени. Он и не умел быть осторожным. Уж им-то пятерым осторожность была ни к чему. За последнее время у нас вошла в обычай разного рода коммерция, главным образом меновая торговля, хотя и деньги тоже были в ходу; самой твердой валютой, основой всех расчетов был хлеб с жиром. Кругляшки акварельных красок, карандаши, книги, радиодетали, сдобные булочки от завтрака, пирожки, шоколад, яблоки. Десять сотенных, двадцать сотенных; перед каникулами и после обменные курсы менялись, ценность наличных денег тоже. Муфи, Петер Халас и Лапочка Кметти основали совместное предприятие и занялись посредничеством; завели особую тетрадь; устроили биржу и покупали-продавали.