— Да я не в этом смысле… Ладно. Слушай, я о другом. Я хочу детей перевести в другой класс, в параллельный.
— Почему? — быстро спросила Роза.
Сказать? Она застегивается на все пуговицы, сверху донизу, а мне — раскрыться, полезть со своей откровенностью? Нет.
— Просто учительница невзлюбила Никитоса. Грозит ему колонией.
— Но он, кажется, мальчик у тебя такой… — Роза выразительно подняла брови, — бурный.
— Бурный, но не настолько. Он хозяйственный, послушный…
— Ясно. От меня ты что хочешь? Я к младшей школе не имею отношения.
— Нет, ничего не хочу, Роза.
— Да ты не обижайся! — Роза положила мне на плечо руку, похлопала тяжело, по-мужски. — Просто не грузи меня своими проблемами.
— Извини.
— Ничего. Если плохо мальчику, переводи, конечно. Он у кого? У Гусаковой? У Юльки?
— Ну да.
— Так она же в декретный отпуск скоро уходит!
— В смысле?..
— В смысле — в декретный отпуск! Ань, ты что, не заболела? Чудная какая-то сегодня…
— Так быстро, не может быть…
— Что — «быстро»? Не поняла. Слушай, извини, потом, ладно? Мне всех еще пригласить нужно. Побежала, — сказала Роза и величественно, но стремительно поплыла дальше по коридору, кому-то кивая, другому грозя кулаком, здороваясь, отвечая на ходу. И красивая, и страшная одновременно, в каком-то необыкновенном платье, на тонких изящных ножках, улыбающаяся, улыбающаяся…
Игоряша не замедлил позвонить.
— Нюся? — встревоженно спросил он. — Где ты? Звоню, звоню, ты недоступна.
— Знаешь, сколько раз мы с тобой сегодня разговаривав?
— Нюсечка…
— Игорь, значит, все-таки кое-что получилось у тебя с Гусаковой твоей?
— В смысле? — насторожился Игоряша. — С Гусаковой — это с Юлей?
— В смысле, поздравляю. Да, с учительницей моих детей. С Гусаковой Юлей. Ты, кажется, погорячился, но обратного пути нет.
— Нюся, ты о чем?
— А ты о чем, Игоряша? Зачем ты мне сорок раз сегодня звонил, если твоя Гусакова, кривая, хромая, картавая и очень к тому же подлая баба — беременна?
— Ой… — сказал Игоряша и отключился.
Может, он не знал? Ну ладно, теперь узнал.
В одиннадцатый «А» я вошла уже не настолько грустная. К чему мне грустить о том, что апрель, что жизнь идет мимо, что есть где-то на свете мой идеал, оказывается, которого я больше никогда не увижу, что всё вообще как-то не так? Что мне грустить? Нечего. Я ведь объясняла Игоряше — все комплектующие на месте, о чем грустить? Две руки, две ноги, зубы свои, без очков можно обходиться пока, а также — чудо-близняшки, разные, прекрасные, любимейшие, а еще развалюшка на шести сотках, зато земляника в траве и чистый воздух, речка рядом, старая любимая квартира, где прошло детство, где жили, любили друг друга и нас с Андрюшкой и умерли мои родители, полки теперь вот прибитые, БСЭ стоит на месте. О чем грустить? Даже моя вечная тяжесть, моя вина, мой упрек — Игоряша — вроде как пристроен. То есть у меня за минусом. Можно вычесть из моего полноценного счастья такую огромную тяжесть. И счастье станет еще больше и прекраснее.
— Анна Леонидовна! Мы будем сегодня писать тесты? — Саша Лудянина, сегодня красивая, с новой прической, в отглаженной белой блузке, была похожа уже не на ученицу, а на ведущую центрального канала.
— Будем. Быстро. А потом поговорим.
— Хорошо, — за всех сказал Громовский.
Надо же, не слышала от него раньше человеческого слова. Или ругань, или какие-то подзаборные словечки, а тут — «хорошо»! Я вопросительно посмотрела на него.
— Да, — засмеялась Саша Лудянина, поймав мой удивленный взгляд. — Илюша собрался на журфак. Теперь у него литература в приоритетах.
— Вот это здорово… Ну хорошо. Пятнадцать минут на автоматизацию ваших мозгов — на тестирование, а потом поговорим о «Мастере и Маргарите».
— Я как раз хотел спросить, — сказал Громовский, привстав и поправив ярко-синий галстук с продернутой серебряной ниткой, словно извивающейся змейкой, — вот вы вопрос задавали на дом, устный, подумать, насчет темы совести в романе. Мы будем обсуждать?
Я посмотрела на Громовского. Причесался, оделся, побрил пробивающиеся усики и куцую бородку. Глаза бегают, когда сталкиваешься с ними — тот же хамский взгляд, но теперь еще заискивающий. Час от часу не легче. У меня — апрель! У меня Игоряша скоро рожает на стороне. Я встретила, чтобы больше никогда его не увидеть, свой потерянный идеал мужчины. Я недовольна собой. Со мной не хочет дружить Роза Нецербер. Мне нужно выдирать близняшек из их дружного веселого класса, где Никитос — бесспорный лидер, а Настьке удобно и уютно, выдирать, пока Юля Гусакова будет вынашивать на своих кривых ногах ребенка от Настькиного любимого папы и моего полумужа. Зачем только я, скрепя сердце и сжав зубы, пускала его два раза в месяц все эти годы? Зачем разрешала томиться около себя? Портить мне все отпуска? Не топтался бы рядом, может, и Андрис Левицкий раньше бы появился. Или не может. Нет. Все происходит так, как происходит. Я никогда не хотела и не мечтала ни о каком Андрисе. У меня всё есть. ВСЁ. Не станет Игоряши — и слава богу. Воздух чище будет. Настя пострадает и перестанет. Никитос меньше хамить станет. Никто не будет сопеть около меня, то смеяться без причины, то плакать, теребя бородку, заглядывая мне в глаза с укором.