— Анна Леонидовна? Сдавать тесты?
— Вы так быстро их сделали? — Я взглянула на часы.
Да нет, это я так долго размышляла, апрель у меня или не апрель. И чего мне хочется в этой жизни больше всего. Дружбы, любви. Поменьше мыть грязный пол. Желательно, чтобы он мылся как-то без меня. Отдыхать во Франции или… не знаю. Там, где очень красиво, чисто. Не думать, хватит ли денег до конца месяца. Ну что еще? Чтобы не болели дети. Чтобы не болела я сама. Остальное у меня есть. Есть любимый брат — мой тыл, моя опора. Брат, который взял и нарушил мое чудесное внутреннее равновесие. Верю, что из самых лучших братских побуждений. Если бы он не послал ко мне этого мифического «мастера» Андриса, похожего на разведчика из советского фильма про школу внешней разведки (кстати?..), если бы он не смутил мое сердце… Чем? Аккуратным ровным носом с сильно очерченными ноздрями и смеющимися глазами — я даже не успела понять, какого цвета? Поняла только, что не ясно-голубого. Чем еще смутил? Загадочным иностранным именем? Ботинками и английским дорогущим пальто? Я знаю дорогие вещи, вижу, всегда умудряюсь выбирать в магазине то, за что мне никогда не заплатить. Нет, не этим. Тем тайным звуком, удивительной тональностью, совпадающей с моей, внутренней, тональностью. И еще тем, что он чем-то похож на Павлика, которого я любила со второго класса до того страшного дня в Эфиопии. И несколько лет после этого. И также тем, что я просто ищу красоту и гармонию во всём. И страдаю от несовершенства мира и несоответствия гармонии — если вижу его в своем лице, в Игоряшином, и не только в лице, а вообще, везде…
— Анна Леонидовна! — Саша Лудянина зачем-то вышла к доске и шагнула ко мне. А, она собрала тесты. — Открыть окно?
— Ты имеешь в виду, что я отвлеклась, не думаю о вас? Да, отвлеклась. Окно открыть. За окном апрель. Пусть влетит в класс. Апрель, я имею в виду. У нас же литература? Можем позволить себе немного романтики. Да. Поговорим о «Мастере и Маргарите». Илья, ты хотел что-то сказать.
Громовский кивнул, встал. Подумал и вышел к доске.
— Я написал небольшое эссе.
— Тезис — контртезис — два доказательства? — улыбнулась я.
— Как положено…
— Давай-давай, читай. Или лучше расскажи.
— Хорошо, я постараюсь, — вежливо сказал Илья. — Я начинаю, господа.
— Громовский, ты здоров? — скривился Миша Овечкин, которому явно не нравилось новое поведение Громовского, собственно, как и старое. Соперничество их никуда не девалось.
— Овечкин, успокойся! — обернулась к нему Саша. — Тебе не сдавать литературу в таком объеме. Пусть выскажется.
Громовский метнул на нее бешеный взгляд, но ничего не сказал. На Овечкина даже не обернулся. Коля Зимятин, как обычно, сидел с благожелательным и внимательным видом и барабанил пальцами по столу. Не собраться ли мне? Не вернуться ли в класс? Апрель апрелем, но уроки провести нужно, особенно в одиннадцатом.
Я заставила себя сосредоточиться на том, что говорил Громовский, растягивая слова, то и дело поглядывая в свою бумажку.
— Понтий Пилат, при всем своем величии, — трусливый человек, который всегда будет мучиться от того, что он совершил…
— Илья, отложи пока свое эссе. Скажи, что такое совесть?
Громовский удивленно посмотрел на меня:
— Так я же сейчас всё рассказал.
— Ты рассказал про тему совести в «Мастере и Маргарите». А теперь просто расскажи, что такое совесть.
— Давайте вы не будете ко мне цепляться! — сказал Громовский сквозь зубы. — Я же за все извинился.
Да, правда, Громовский недели две назад подходил, оглядываясь, надеясь, что никто не слышит, и просил прощения. Роза советовала мне заставить его извиниться перед всем классом, но я ее не послушала. Наверно, напрасно. Ведь другие дети думают, что после того, как он себя вел (даже не зная про историю с Никитосом), я с ним как ни в чем не бывало разговариваю.