— Бесплатный цирк, детский сад… — Громовский яростно сдернул свой галстук и швырнул его в сумку.
— Недолго музыка играла, да, Илюша?
— Да! — проорал он. — Да я вообще сейчас уйду и больше не приду!
— Уходи, — пожала я плечами. — Время не трать чужое. Бери портфель и уходи.
— Вам не объясняли, что нельзя выгонять учеников с урока?
— Не объясняли.
— А тебе не объясняли, Громовский, что ты не в частной школе учишься, что в классе еще двадцать пять человек? — Саша с ненавистью посмотрела на Илью.
А ведь так хорошо начиналось занятие. Я виновата. Я не смогла удержать. Громовский пришел в галстуке, с эссе, вызвался отвечать… Как быть? Как его вернуть в прежнее состояние? Он срывает, как обычно, весь урок. Или… или же это я срываю урок? Я не могу управлять детьми? Лариску, которая легкой бабочкой порхает по коридорам школы, дети воспринимают всерьез, слушают, боятся, уважают, а меня, умницу-разумницу, по-прежнему — нет?
— Илья, тебе — особое задание по сочинению, раз у тебя литература профильная.
Он посмотрел на меня с не меньшей ненавистью, чем Саша только что смотрела на него. Я слышала все его слова: «завиляла хвостом», «давай-давай, посмотрим, как ты крутиться будешь». Но он ничего не сказал. Достал галстук из сумки, с сомнением повертел его, сунул обратно. И спросил:
— Какое задание? Только я стихотворение не помню.
— Так мы его сейчас прочитаем, — постаралась я сказать как можно нейтральнее и тверже. И — дружелюбнее. Представляя, что я — Роза. — Читайте, — кивнула я Саше и Мише, стоящим у доски с планшетами. — По две строки читайте.
— «Сегодня, я вижу, особенно грустен твой взгляд,
И руки особенно тонки, колени обняв…» — начала Саша.
— «Послушай, далеко-далеко на озере Чад
Изысканный бродит жираф», — продолжил Овечкин, пожав плечами. — Не понимаю.
— Не надо ничего понимать. Читай просто.
— Верь, не разбираясь. А если будешь разбираться, вера уйдет? Что-то очень знакомое… — проговорил Миша.
— Миша, как же тяжело все время с тобой конфликтовать! Прочитайте изумительное, загадочное стихотворение Гумилева. Пожалуйста. Не надо ничего комментировать. Потом напишете очень краткое сочинение.
— Тема? — Миша поднял брови.
— Тема — «Как лично я понимаю стихотворение Гумилева».
— И всё?
— И всё. А Громовский еще напишет пару слов про акмеизм.
— Про чё? — вскинулся Илья.
— Про акмеизм, Илюша! — зло засмеялась Саша. — Как восходящая звезда русской журналистики ты обязан знать, что поэты-акмеисты провозглашали точность слова, как у Коли Зимятина, предметность тематики, как у нашего Анатолия Макаровича, и материальность образов, как у тебя.
— Блеск! — восхитилась я. — Пятерка за сегодняшний урок, если она тебе, конечно, интересна.
— Интересна, — улыбнулась Саша. — Мне интересна ваша похвала.
Вот кому бы идти на журфак, а не балбесу Громовскому. Но, как я слышала, Саша из среднеобеспеченной семьи, рассчитывать на хорошее образование вряд ли может. Даже с ее талантами, внешностью, социальностью. Не люблю эту новую Россию, где Громовский будет учиться на журфаке, а прекрасная Саша — в областном педвузе.
— Читайте дальше.
— «Но ты слишком долго вдыхала тяжелый туман,
Ты верить не хочешь во что-нибудь, кроме дождя…» — читала Саша.
А за окном был апрель, апрель, смеялся Никитос, переливчато вторила ему Настька, на голых ветках готовилась взорваться новая жизнь, так запоздало в этом году, в углу школьного сада еще лежал снег, черный, страшный, упрямый, уже не похожий на снег. Мне сорок два года. Так много всего было. Так много, наверно, еще будет. Особенно, если верить в жирафов, которые бродят на далеких-далеких островах и пьют воду из озера Чад.
Даже чтобы написать всего лишь одно стихотворение про «изысканного жирафа с волшебным узором на коже», Гумилеву стоило родиться. От него остались эти слова. А что останется от меня? Книжка про Эфиопию, которая показалась идеальному загадочному Андрису смешной? Книжка о том, как я потеряла в двадцать два года свою любовь и больше никогда ее не нашла. Останутся Никитос с вечно подбитым глазом или разбитым носом, смелый, отчаянный, страшно наивный, Настька, в девять лет ясно осознавшая, что такое предательство. Мое воспитание помогло ей не только нутром почувствовать, но и осознать предательство отца.
Почему я так рано начала думать о том, что останется? Но ведь эти мысли не остановить, если они есть. Останутся мои слова, сказанные во всех моих классах, останутся дети, которые у меня учились. «Настанет день, когда и я исчезну с поверхности земли…» Да что такое со мной сегодня? Неверный гормональный фон? Ощущение своего несоответствия солнечному запоздалому апрелю? Пустое место рядом со мной, которое я так старательно много лет заставляю чучелами. Я люблю рано ушедшего Павлика, я почти люблю Игоряшу, вот чуть-чуть не хватает до любви. А чуть-чуть, как известно, не считается… Я люблю брата Андрюшку и сравниваю с ним всех мужчин. Все хуже его. Нет больше таких благородных, умных. У него тоже был зигзаг, но он сохранил семью, Евгению Сергеевну, всех детей. Никто из детей ничего не понял. Никто не ужаснулся предательству. Я написала книжку о его любви, он ее прочитал, вздохнул, прижал меня, засмеявшись: