— А по-вашему?
— У нас не история! — выкрикнул Будковский.
— Я думаю, человек выжил, потому что он наглый, — сказала Катя.
— И жестокий, — добавил Кирилл.
— И хитрый! — проорал Будковский, хотя стоял близко и кричать смысла не было.
— И умеет приспосабливаться, — добавила я. — К любому. Динозавры и мамонты, видимо, не сумели приспособиться к резким переменам. А человек сумел.
— Почему вы с нами об этом сегодня говорите? — спросила Катя и пихнула свою подружку Светку, которая смеялась и перешептывалась с Тоней.
— Потому что удивляюсь, как быстро вы приспособились к электронному журналу, как поняли уязвимость этой системы, как знаете, что не мы на вас давим оценками, а вы нас пугаете теперь своими двойками. Но вы несколько преувеличиваете. Меня просто поругают, если у меня в седьмом классе не будет ни одной пятерки по русскому, скажем, — я увидела Катин встревоженный взгляд, — это гипотеза, допущение. А вот некоторым из вас родители, как я знаю, ставят условия — не купят новый телефон или планшет, куда-то не пошлют отдыхать, если по русскому или математике вас аттестуют на тройку.
«Надо учителей рублем бить за двойки!» — высказался недавно на уроке, нагло улыбаясь, Миша Овечкин. И правда, удивительно — как это наше новое государство бухгалтеров и лавочников не додумалось до такой простой капиталистической истины, поверхностной, но вполне в духе примитивной политэкономии, по которой пытаются выстраивать сейчас все вертикали и горизонтали в «новой России». Бей учителей рублем за оценки учеников, будет лучше успеваемость. По крайней мере для отчетов, для сравнения школ, для ранжирования по показателям и рейтингам а-ля великая Америка, столь популярным сейчас.
Хорошо, что из моего седьмого «А» до циничных крайностей Овечкина еще никто не дорос. Дети слушали, сопели, Будковский что-то напевал, но тоже слушал.
— Мне очень жаль вас и обидно за предмет, что приходится принуждать розгами. Но чаще всего выхода нет.
— Мы будем читать про весну? — спросила Лиза. — Я нашла стихотворение.
— Уважаемые пассажиры! — проорал Будковский. — Уступайте место инвалидам на голову и беременным!
— Ты идиот! — оттолкнула его Лиза.
— Что, ты уже не беременная? — притворно удивился Будковский.
Лиза огляделась. Я поняла, что она не знает, как быть и что сказать.
— Семен, — я подошла к мальчику и положила руку ему на плечо, — успокойся. У нас пока нет в классе беременных. И слава богу.
— Нет, так будут! — проверещал кто-то, мне показалось, Вова Пищалин. Но смелости высунуть голову не хватило. Вот и хорошо.
— Штаны научитесь сначала застегивать, взрослые! — попросила я. — Так, ну давай, Лиза, читай.
Лиза нашла странное стихотворение, из тех, что выкладывают в Сеть самодеятельные поэты. Я знаю, что среди них есть талантливые люди, и издательства сейчас даже ищут таким образом новых авторов. Но это стихотворение было написано от лица самоубийцы, девушки, которая покончила с собой весной и теперь смотрит с небес на своего возлюбленного, гуляющего прекрасным апрельским вечером с другой.
— «Ты не знал, как мне больно, как трепещет моя голова…» — читала Лиза.
Те, кто слушал внимательно, начали смеяться. Лиза обиженно подняла глаза.
— Лиз, ну правда, — сказала я, — почему у нее голова-то трепещет? Как это? Мне трудно себе это представить…
— Вот так! — заржал Будковский, стал мотать головой и издавать смешные звуки. Кто-то из мальчиков кинулся ему подражать.
— Это она сама написала, — тихо объяснила мне Катя. — Сейчас обидится.
И правда, Лиза достала очки, которые практически не носит, надела их, осмотрела всех. Сняла очки, опять спрятала их куда-то, в какой-то потайной карман. Отвернулась. Плачет? Нет? Привлекает внимание? Как быть? Искреннее стихотворение о первой несчастной любви? Зачем тогда вслух его было читать? Может, объект любви в классе? Я внимательно смотрела на девочку и неожиданно поймала ее быстрый взгляд на Будковского. Ой нет, только не это. Лиза влюблена в оболтуса Будковского? Лиза, красивая, взросленькая, старше всех по возрасту и женскому развитию, активно интересующаяся мальчиками, мужчинами, кокетливая, фантазерка, со странными, часто плохо поддающимися обычной логике фантазиями, влюблена в хама Сеню? Рослого, спортивного, откормленного, румяного, с кривоватыми, но белыми зубками, быстрым взглядом, от которого мне часто становится не по себе, вечным хохолком светлых волос в стиле Бибера, их сладкого кумира с томными очами и полуоткрытым ртом, поющего о любви самых молодых. В конце зимы в сердце у Лизы был Саша Ливнев, загадочный и полусонный, слегка бурятский мальчик, резко пошедший в рост с первыми солнечными днями, теперь — баламут и обормот Сеня…